Я никогда не считала себя человеком, который любит правила. Наоборот, если бы мне пришлось выбирать между чтением устава и чем-нибудь действительно интересным, вроде тренировки или даже обычной прогулки по лагерю, я бы предпочла почти что угодно, кроме очередной страницы с перечислением обязанностей легионеров. Проблема заключалась в том, что я слишком хорошо его знала.

В какой-то момент это перестало быть осознанным выбором. Я просто запоминала всё, что читала. Названия разделов, исключения из правил, порядок подчинения когорт, обязанности центурионов, ограничения на выход за пределы лагеря, сроки дисциплинарных взысканий, условия освобождения от построений и даже те бесконечные подпункты, которые большинство легионеров предпочитало пропускать, потому что они были написаны так, будто автор специально хотел проверить читателя на прочность. Я могла открыть почти любую страницу и продолжить предложение, не глядя на текст.

Именно поэтому у меня была прекрасная репутация человека, который знает устав вдоль и поперёк, и немного менее прекрасная репутация человека, который знает, как этот устав обойти.

Я не нарушала правила. По крайней мере, формально - Я просто очень внимательно читала то, что в них написано.

Если в одном пункте говорилось, что легионер имеет право получить освобождение от определённого вида обязанностей по состоянию здоровья, а в другом не уточнялось, кто именно должен подтверждать необходимость такого освобождения, я находила человека, который мог это подтвердить. Если разрешалось отсутствовать в лагере при определённых обстоятельствах, я очень быстро находила обстоятельства, которые подходили под формулировку. Благодаря этому мои отпуска иногда получались подозрительно длинными, а некоторые центурионы предпочитали вообще не спрашивать, почему меня снова нет там, где я должна находиться.

При этом меня всё равно считали ответственной.

Наверное, потому что я действительно была такой, когда дело касалось других.

Ко мне приходили, когда два легионера не могли поделить оружие, когда кто-нибудь считал несправедливым назначенное наказание, когда возникал спор между когортами или когда старшие внезапно обнаруживали, что существует правило, о котором они сами забыли. Официального голоса у меня не было, но люди всё равно слушали меня, потому что я старалась не принимать решения только на основании того, кто громче кричит.

Это было единственное, что я действительно любила в своей репутации.

Я могла ошибаться. Могла злиться, завидовать, быть мелочной и неприятной, могла иногда принять сторону человека только потому, что он мне нравился больше, а потом ненавидеть себя за это. Но мне хотелось верить, что в тот момент, когда действительно необходимо решить что-то важное, я сумею отодвинуть собственные чувства в сторону.

Не всегда получалось.

Утром я как раз выясняла это на очередном примере.

Двое легионеров стояли передо мной посреди тренировочного поля и уже минут пять объясняли, почему один и тот же щит должен достаться каждому из них. Солнце отражалось от металлических деталей доспехов, воздух пах нагретой землёй и потом, а с соседней площадки доносился непрерывный стук деревянных мечей. Я выслушала обоих, задала несколько вопросов и довольно быстро выяснила, что виноваты они оба.

Один забрал щит после окончания тренировки, хотя его следовало вернуть в оружейную. Второй вместо того, чтобы сообщить об этом старшему, попытался отнять щит силой, потому что считал его своим.

— Щит возвращается в оружейную, — сказала я, глядя на них обоих. — А вечером вы вместе приведёте в порядок стойки для тренировочного оружия.

Один из них возмущённо спросил, почему наказание досталось ему, если второй начал первым.

Я спокойно объяснила, что нарушение другого человека не превращает его собственное нарушение в допустимое.

Он продолжал спорить.

Я тоже продолжала объяснять.