Позже я всё-таки рассказала ему о боли.
Не всё.
Но достаточно.

О том, что каждое действительно несправедливое решение отзывалось во мне физически.

О том, как иногда я ненавидела эту способность.

О том, что мне было страшно однажды ошибиться настолько сильно, что я не смогу понять, как всё исправить.

Он выслушал меня, не перебивая.

А потом сказал:

— Ты слишком много от себя требуешь.

Я отвернулась.
— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Например?

— Например, то, что ты сейчас уже час ищешь ошибку в документах, которые никто не открывал десять лет, потому что боишься, что если остановишься, кто-нибудь другой найдёт её раньше тебя.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

Он попал слишком точно.

— Не делай вид, что ты меня раскусил.

— Не делаю.

— Тогда перестань смотреть так, будто тебе меня жалко.

— Хм.
Он немного помолчал. — Мне кажется, ты очень устала.

Я не ответила.
Потому что это было правдой.
И потому что впервые за долгое время рядом со мной находился человек, которому не нужно было объяснять, почему.

Через несколько часов мы нашли старую мастерскую.

Она находилась рядом со складами, давно не использовалась и официально вообще не числилась действующим помещением. Замок оказался целым, однако внутри сохранился свежий запах металла.

На столе лежали бронзовые опилки, тонкие металлические пластины и странная деталь, покрытая концентрическими кольцами.

Октавиан осторожно поднял её.

— Это не римская работа.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я видела подобное раньше.

Я не была уверена, где именно.

Может быть, в кузнице или может быть, в старых схемах, а может быть, в чьём-то проекте.

Октавиан положил деталь обратно.

— Не трогай остальное.

— Я не собираюсь.

— Я серьёзно.

— А я нет?

Он посмотрел на меня.

— Именно это меня и беспокоит.

Я хотела ответить, но заметила на столе лист бумаги.

Мы прочитали его вместе.

На нём были схемы и несколько коротких пометок.

И нашли фразу.

”Шесть дорог.”

Ниже стояло ещё несколько слов, но часть текста была размазана.
Октавиан стал серьёзным.

— Я видел это раньше.

Я посмотрела на него.

— Где?

— В одном из старых пророчеств.

— И ты только сейчас решил мне сказать?

Он перевернул лист. На обратной стороне была надпись.

”Шесть дорог должны стать одной.”

Мы оба замолчали. Я смотрела на слова и чувствовала, как привычная уверенность медленно исчезает. Октавиан стоял рядом, настолько близко, что я могла слышать его дыхание.

— Я думаю, это только начало, — сказал он наконец.

— Я тоже.

— Тогда нам придётся рассказать кому-нибудь.

Я сразу покачала головой.

— Пока нет.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Почему?

Я провела пальцами по краю листа.

— Потому что мы ещё не знаем, кому можно доверять.

Он некоторое время смотрел на меня.
Затем просто забрал лист и аккуратно сложил его.

— Тогда никому не расскажем, пока.

Я ожидала спора.

Его не было.

— Ты даже не собираешься спорить?

— Собираюсь.

Он положил лист во внутренний карман.

— Но сначала хочу понять, с чем мы имеем дело.

Я невольно улыбнулась.

— Вот теперь я тебя узнаю.

Он фыркнул и первым вышел из мастерской.

Я последовала за ним.

В лагере уже темнело. Зажигались огни, где-то возле казарм смеялись легионеры, из столовой доносился запах позднего ужина, а между зданиями гулял тёплый ветер.

Я посмотрела на знакомые улицы и вдруг почувствовала, насколько сильно люблю это место. Не идеальный лагерь. Не великий Рим из речей.
Просто дом.
Место, где я выросла, где научилась держать меч, где впервые поняла, что не обязана быть похожей на брата, где у меня появились люди, которым я могла доверять.

И оттого мысль о том, что кто-то пытается изменить чужие дороги, стала почти невыносимой.

Потому что за этими дорогами стояли настоящие люди.

Не фигуры на доске.

Не имена в пророчестве.

Люди, которые могли ошибаться, любить, завидовать, бояться, передумывать и принимать решения, о которых потом жалели.

Люди, которым принадлежала собственная жизнь.