Он стоял в дверях с двумя кружками в руках и таким выражением лица, будто ещё не решил, стоит ли сначала спросить, жив ли я, или начать смеяться над очередной попыткой превратить кузницу в место боевых испытаний.

— Это был не взрыв, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Дакота перевёл взгляд на почерневший участок стены, затем снова посмотрел на меня.

— Конечно. Тогда мне особенно интересно узнать, как выглядит настоящий взрыв.

Я не нашёл подходящего ответа, поэтому просто протянул руку за кружкой, которую он поставил на стол рядом со мной.

— Чай?

— Да. И прежде чем ты начнёшь возмущаться, ужин я тебе не принёс, потому что прекрасно знаю, что ты всё равно скажешь, будто не голоден.

Я хотел возразить, но понял, что он совершенно прав.

Дакота сел на край соседнего стола, как делал почти всегда, когда приходил ко мне. Я неоднократно говорил ему, что инструменты должны лежать именно там, где лежат, а рабочие поверхности не предназначены для сидения, но он каждый раз смотрел на меня с такой невинной улыбкой, что я давно перестал пытаться его переучить.

Некоторое время он просто наблюдал за мной прежде чем с любопытством наклонить голову.

— Что произошло? — наконец спросил он.

Я посмотрел на механизм, затем на свои расчёты и снова на механизм.
— Не знаю.


Наверное, Дакота понимал, что от меня нечасто услышишь подобное.
Я привык знать, что делать. Если младший легионер не понимал, как обращаться с оружием, я мог объяснить. Если ломался механизм, я находил причину. Если кому-то требовалась помощь, я старался её оказать. Возможно, именно поэтому слова «я не знаю» всегда казались мне неприятнее, чем должны были.

Дакота ничего не требовал от меня и не пытался заставить объяснить то, чего я сам не понимал. Он просто остался рядом, позволяя мне молча разбираться с собственными мыслями.

Именно за это я его и ценил.

Рядом с ним мне не приходилось постоянно быть собранным.

Я мог сидеть посреди кузницы, покрытый сажей, с уставшими глазами и испачканными руками, и Дакота никогда не смотрел на меня так, будто я обязан немедленно привести себя в порядок. Он просто садился рядом, приносил что-нибудь поесть или выпить и терпеливо ждал, пока я перестану делать вид, что способен работать бесконечно.

Наверное, поэтому даже несколько минут рядом с ним иногда значили для меня больше, чем долгий вечер в компании десятков людей.

— Ты опять провёл здесь весь день? — наконец произнёс он с мягким укором.

Я попытался возразить, что это не совсем правда, однако по его выражению понял, что подобная попытка не принесёт никакой пользы.

— Почти весь, — признался я.

Дакота покачал головой, но в его взгляде не было настоящего раздражения. Скорее привычная забота, которую я уже научился замечать даже тогда, когда он старался её скрыть за шутками.

— Ты не обязан закончить всё сегодня, Фабер.

Я посмотрел на него и хотел привычно сказать, что справляюсь, однако в этот раз слова почему-то не пришли.

Дакота поднялся, подошёл ближе и положил ладонь мне на плечо. Его прикосновение было тёплым после нескольких часов, проведённых рядом с раскалённым металлом, и от этого особенно приятным.

— Не мучай себя слишком долго, — тихо сказал он.

После этого он легко коснулся губами моего виска.

Поцелуй был коротким, почти невесомым, но я всё равно почувствовал, как напряжение, которое до этого весь день сидело где-то между плечами, постепенно ослабло. От Дакоты пахло чем-то сладким, виноградным, и я невольно подумал, что он, вероятно, опять слишком долго находился рядом с запасами Бахуса.

— Постараюсь, — ответил я уже спокойнее.

Он задержался ещё на несколько секунд, словно хотел убедиться, что я действительно собираюсь послушать его хотя бы в этот раз, после чего направился к выходу.

— Не буду мешать, до завтра.

Когда Дакота ушёл, дверь кузницы осталась приоткрытой, и вместе с прохладным вечерним воздухом внутрь проникли далёкие звуки лагеря. Я некоторое время смотрел в сторону коридора, хотя уже не мог его видеть, а затем снова перевёл внимание на свой проект.