Если кто-нибудь когда-нибудь спросит меня, чем я занимался последние несколько недель, ответ будет довольно простым: работал. В основном в кузнице, иногда в оружейной, а время от времени ещё и там, где какая-нибудь вещь, которую совершенно точно не должны были ломать, каким-то загадочным образом всё-таки оказывалась сломанной. В римском лагере такое случалось настолько часто, что я уже давно перестал удивляться. У нас существовало негласное правило: если предмет выглядит достаточно крепким, обязательно найдётся человек, который проверит обратное.

Мои дни начинались ещё до того, как солнце успевало полностью подняться над холмами. Пока большая часть лагеря только просыпалась, я уже успевал позавтракать, собрать инструменты и добраться до оружейной, где меня неизменно встречали последствия вчерашних тренировок. В тот день список оказался особенно внушительным: семь щитов требовали ремонта, у четырёх мечей были повреждены гарды, несколько ремней на броне разошлись по швам, а одно тренировочное копьё каким-то образом оказалось настолько глубоко засажено в деревянный манекен, что двое младших легионеров уже успели убедить себя в том, что проще оставить его там навсегда.

Я некоторое время молча рассматривал торчащее из манекена древко, после чего перевёл взгляд на двух виновников происходящего. Они стояли рядом с крайне невинными лицами, которые могли бы сработать, если бы я не видел их несколько раз на тренировках.

— Кто-нибудь из вас хотя бы пытался его вытащить? — спросил я, заранее подозревая ответ.

Один из них неуверенно кивнул и признался, что они пытались тянуть вдвоём, после чего я посмотрел на копьё ещё раз, взялся за древко и без особых усилий вытащил его из другой стороны манекена. Оба мальчишки уставились на меня с таким неподдельным удивлением, словно только что стали свидетелями какого-то великого чуда, хотя, если честно, ничего героического в этом не было.

— Иногда не стоит усложнять то, что и так достаточно простое, — сказал я им подмигнув, возвращая копьё на стойку.

Они послушно кивнули, и я решил не уточнять, почему сами не додумались до этого.

После оружейной пришлось заняться воротами. Один из внутренних механизмов снова начал заедать, из-за чего тяжёлые металлические створки двигались рывками и издавали такой неприятный скрежет, будто сам лагерь возражал против того, чтобы его закрывали на ночь. Проблема оказалась почти нелепой: одна небольшая деталь сместилась всего на несколько миллиметров, и этого оказалось достаточно, чтобы нарушить работу всей системы.

Иногда меня удивляло, насколько мало нужно, чтобы что-то перестало функционировать.

Я исправил крепление, очистил шестерни от песка и несколько раз проверил ворота, прежде чем оставить их в покое. После этого пришлось заменить расшатавшиеся крепления на тренировочных стойках, проверить запас металла в кузнице и помочь одному из легионеров разобраться с защитным механизмом на тренировочном поле. К обеду я уже чувствовал приятную тяжесть в плечах и понимал, что если продолжу в том же духе, то вечером буду способен заснуть прямо на верстаке.

И всё же я не жаловался. Мне невероятно нравилась такая работа - В ней существовала определённость, которой порой так не хватало в других вещах. Если ломался механизм, ты мог найти причину, разобрать его, заменить повреждённую деталь и собрать всё обратно. Металл никогда не притворялся, что с ним всё хорошо. Если на нём появлялась трещина, её можно было увидеть; если он перегревался, оставался характерный след; если деталь не подходила, она просто не вставала на своё место.

С людьми всё было гораздо сложнее.

Наверное, именно поэтому я проводил столько времени в кузнице.

После обеда я наконец оказался там, где мог спокойно заниматься собственным проектом. Кузница встретила меня привычным сухим жаром, запахом угля, масла и раскалённого железа, а приглушённое потрескивание горна почти сразу вытеснило из головы шум лагеря. Мне нравилось это место именно за его постоянство: здесь всё имело своё назначение, каждый инструмент лежал там, где должен лежать, а любой звук был знакомым и понятным.