Я сжала фотографию. В ответ, конечно, была тишина, я ненавидела эту тишину.
Мне хотелось найти отца и заставить его объяснить всё прямо сейчас, хотя я прекрасно понимала, что это невозможно.
Он был мёртв. И, как всегда бывает с мёртвыми, у них отвратительная привычка оставлять после себя вопросы, на которые уже некому отвечать. Я достала последнее письмо из конверта.

Оно было сложено несколько раз и заметно старше фотографий. Почерк был не отцовский.

Я развернула лист, внутри было всего несколько абзацев.

Первые строки говорили о том, что после смерти Шермана девочек нельзя оставлять вместе. Не потому, что они представляли опасность друг для друга, а потому, что опасность представляли те, кто мог узнать об их происхождении.

Я перечитала этот фрагмент дважды.

Дальше было написано, что одну девочку отправят на восток, к смертным родственникам, а другую постараются устроить в безопасном месте, где её смогут защитить.

Но самое последнее предложение заставило меня забыть обо всём остальном.

Лидия должна остаться с греческими. Глория — с римскими. Возможно, так они обе будут в безопасности.

Я уставилась на лист.

Греки.

Римляне.

Вот почему.

Вот почему фотографии исчезли.. Вот почему я никогда ничего не знала.
Нас разделили не потому, что отец не хотел, чтобы мы были вместе.

Нас разделили именно потому, что кто-то считал, будто так мы будем в большей безопасности. Я почувствовала, как злость медленно превращается в что-то другое.
В обиду..

Потому что взрослые снова решили за нас. Они даже не оставили возможности узнать друг друга. Я сжала письмо, потом заставила себя разжать пальцы, чтобы не порвать его.

— Ненавижу, когда взрослые думают, что знают лучше.

— В этом мы с тобой полностью согласны.

Я вздрогнула.

Фабер стоял в дверях.

Я быстро вытерла глаза рукавом.
— Ты давно там?

— Достаточно.

— Прекрасно.

Он вошёл, но не стал сразу задавать вопросы. Вместо этого сел рядом, и это почему-то оказалось именно тем, что мне было нужно.

Я протянула ему фотографию.

— У меня есть сестра.

Фабер взял снимок.

На его лице сначала появилось удивление, потом сосредоточенность.

— Лидия?

— Ты слышал это имя?

— Нет. Просто прочитал.

Я фыркнула.
— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он внимательно изучал фотографию, а я смотрела на него, пытаясь понять, что он скажет.

— Она похожа на тебя.

— Не говори так.

— Почему?

Я отвернулась.

Фабер несколько секунд молчал. Потом спросил:
— Ты хочешь её найти?

Я посмотрела на фотографию.

Впервые за всё время мне стало страшно не от самой мысли о сестре, а от того, что будет, если я её действительно найду.
А если она меня не захочет?
Если она знает обо мне и ненавидит?
Если у неё другая семья?
Если для неё эти фотографии ничего не значат?

Я привыкла полагаться на удачу именно потому, что она никогда не требовала от меня подобных ответов. Удача могла вытащить меня из опасной ситуации, могла направить случайный камень под ногу врагу, могла заставить стрелу отклониться на несколько сантиметров.

Но удача не могла заставить человека полюбить тебя.

— Не знаю, — честно ответила я.

Фабер кивнул, будто именно этот ответ и ожидал.

— Тебе не нужно решать сегодня.

Я усмехнулась.
— Вы все так любите говорить, что мне не нужно ничего решать.

— Потому что ты обычно решаешь всё за первые три секунды.

— Зато быстро.

— Это не всегда достоинство.

— Для меня — вполне.

Он улыбнулся.

Я снова посмотрела на фотографию и вдруг заметила ещё кое-что.

В самом нижнем углу, почти скрытый под складкой бумаги, был маленький символ.
Снова колесо знак Фортуны.
Рядом стояла короткая надпись, сделанная тем же почерком, что и слова на обороте:

У Фортуны всегда две стороны.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Раньше я бы посмеялась над этим. Теперь мне казалось, что отец оставил эту фразу специально.
Будто он знал, что однажды я найду фотографию и пойму, что моя жизнь всегда была только одной стороной чего-то гораздо большего.
Я была римлянкой, безрассудной дочерью Фортуны.
Девочкой, которая привыкла считать, что удача всегда на её стороне.