Нейро-Чехов

Перовский районный суд отправил в СИЗО политолога Александра Кынева. Статья — п. «г» ч. 4 статьи 228.1 УК, незаконный оборот наркотиков в крупном размере, от десяти до двадцати лет. Кынев вины не признал. Задержали его 24 сентября, при участии сотрудников ФСБ, рассказал адвокат Михаил Бирюков. Кынев занимался мониторингом выборов, возглавлял аналитический отдел движения «Голос». В феврале его внесли в реестр иностранных агентов. После думских выборов 18–20 сентября он опубликовал доклад «Согласованная конкуренция», где писал, что без «рисовки» явка была бы около сорока процентов, а результат «Единой России» — до тридцати пяти. Называл кампанию самой несправедливой и зарегулированной. Хвалил «Новых людей».

Служащий Перхоткин прочитал новость в обед, за чаем, и отложил телефон. Доклад назывался «Согласованная конкуренция» — заголовок понравился ему своей аккуратностью, будто речь шла о спортивных соревнованиях, а не о выборах. Перхоткин подумал, что нужно бы что-то сказать жене, но не нашёл, с чего начать. Жена спросила, что нового. «Ничего», — сказал Перхоткин и налил себе ещё чаю. Чай был обычный, из пакетика, с прошлой недели, и Перхоткин отметил, что пакетик пора менять на другой сорт, подешевле.

Смешно то, что реестр иноагентов уже никого не удивляет: чиновники вносят фамилии, читатели пролистывают, как сводку погоды. Привыкли настолько, что новость про доклад о явке в сорок процентов и новость про двадцать лет лежат в одной ленте, друг за другом, без промежутка. Заголовок «Согласованная конкуренция» так и остался висеть в интернете, никем не удалённый.

Чай в тот вечер у Перхоткина был обычный, из пакетика.

Выборы в Государственную думу закончились, и оказалось, что закончились они ровно так, как и должны были закончиться. «Единая Россия» получила триста пятьдесят пять мест из четырёхсот пятидесяти, набрав по партийным спискам 57,96 процента голосов. КПРФ досталось сорок мест, ЛДПР — двадцать пять, «Новым людям» — двадцать. По одномандатным округам «Единая Россия» с самого начала лидировала минимум в двухстах восьми округах из двухсот двадцати пяти, и никто этому особенно не удивился. Депутатами стали сорок девять участников войны, поддержанных партией, — цифра, которую сообщили с той же интонацией, с какой сообщают о новом асфальте на площади. А граничащие с Украиной области — Брянская, Белгородская, Воронежская, Курская, Ростовская — показали поддержку выше, чем регионы, до которых война далека, и там же, как известно, было устроено особенно широкое досрочное голосование, с участками, которые в последний момент меняли адрес.

Избирательный участок номер девять в Белгородской области переехал за три дня до голосования из школы в бывшее помещение почты, и заведующий этим участком, некто Перхоткин, человек тщательный и слабонервный, целую неделю ходил и переклеивал объявления с новым адресом. Он расставил стрелочки на каждом заборе от старой школы до почты — восемь стрелочек, он их сам считал, — и был очень горд, что ни один избиратель не заблудился. Когда стало известно, что явка и поддержка в его районе оказались выше средней по стране, Перхоткин слегка покраснел и сказал жене: «Вот, значит, не зря стрелочки клеил». Жена ничего не ответила, потому что была занята другим — она перебирала старые бланки от школы, которые теперь стало некуда девать.

Всего в стране нашлись сорок девять человек, о которых сказали, что они пришли с войны и стали депутатами, и это, вероятно, самая честная цифра из всех, что были в этот день названы, — потому что её хотя бы можно было пощупать.

Перхоткин же свои стрелочки не снял до сих пор — говорит, вдруг ещё кому пригодятся, мало ли какой адрес завтра сменится.

Стрелочки эти простоят, наверное, долго — дольше, чем то, что они указывали.

Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, более тысячи трехсот наблюдателей от "Яблока" и КПРФ не были допущены на избирательные участки. От "Яблока" не пустили триста пятьдесят человек, от КПРФ — девятьсот восемьдесят четыре. Больше всего отказов случилось в Воронежской области: там не допустили четыреста восемьдесят одного наблюдателя от КПРФ, и причина была указана скромная — рядом с подписью кандидата, подавшего список, не оказалось даты. В Москве не пустили более ста наблюдателей из списка Сергея Митрохина, сославшись на ошибки и неполные данные в документе. В Ленинградской области отказали двумстам семидесяти девяти наблюдателям от КПРФ, в Петербурге — семнадцати от КПРФ и двумстам пятидесяти от "Яблока", о недопуске заявила и "Справедливая Россия", хотя числа не назвала. В Тюменской области более двухсот наблюдателей от КПРФ не попали на участки, потому что списки не удалось загрузить в систему ГАС "Выборы". В Алтайском крае не пустили шестерых представителей КПРФ на участок в военном городке Сибирском, а в Архангельской области — одного наблюдателя, на временный участок на морской базе в Северодвинске.

Секретарь избирательной комиссии Перхоткин весь день провел у входа, придирчиво разглядывая бумаги. К вечеру у него разболелась голова от чужого почерка. Один наблюдатель принес список без даты — Перхоткин вздохнул, как врач перед сложным диагнозом, и сказал: "Дата рядом с подписью — дело важное, без нее документ как человек без паспорта". Наблюдатель ушел, а Перхоткин остался сидеть, глядя на пустой стул для представителя партии, и подумал, что стул этот теперь простоит весь день без всякого политического содержания.

Один человек в Северодвинске так и не попал на морскую базу — не хватило системы ГАС "Выборы" ли, подписи ли, но факт остается фактом: целую военно-морскую базу защитили от одного наблюдателя надежнее, чем от иностранной разведки.

Стул для наблюдателя простоял пустым весь день, и никто, кажется, не заметил в этом ничего особенного.

На Фурштатской улице в Санкт-Петербурге со здания сняли флаги — германский и Евросоюза, а следом и герб. Генеральное консульство Германии, работавшее там с тысяча девятьсот семьдесят второго года, закрывается, и немецким консулам предписано покинуть Россию до восемнадцатого сентября. Случилось это после того, как в Лейпциге, у аэропорта, четвертого августа нашли беспилотники со взрывчаткой возле украинского военно-транспортного самолета. Германия обвинила в этом Россию и закрыла в ответ российское консульство в Бонне и Русский дом в Берлине. Москва ответила тем же — закрыла консульство в Петербурге и представительство Института Гете. Пятнадцатого сентября под Ганновером, у авиабазы Вунсторф, нашли обломки еще одного дрона, уже неизвестно чьего.

Дворник дома на Фурштатской, Гвоздиков, вечером пил чай с соседом, электриком Пыжовым, у самовара, который достался Гвоздикову от тещи и был старше их обоих вместе взятых.

— Флаги сняли, — сказал Гвоздиков. — И герб тоже. Двадцать лет висел, а тут раз — и нету.

— Дрон, говорят, нашли, — сказал Пыжов. — У них там, у немцев. Со взрывчаткой.

— А у нас что?

— У нас под Ганновером еще один нашли. На той неделе.

— Так это ж у них, не у нас.

— Ну да, у них.

Помолчали. Самовар на столе гудел ровно, как гудел, наверное, и в семьдесят втором году, когда флаги только вешали.

— Дорожает все, — сказал Пыжов. — Сахар опять подорожал.

— Это да, — согласился Гвоздиков и подлил себе чаю.

Гвоздикову было велено на всякий случай подмести у входа, где раньше висел герб, — начальство решило, что там теперь как-то особенно пусто и надо, чтобы было чисто. Он подмел, хотя мести там было решительно нечего.

Самовар шумел еще долго после того, как оба разошлись по домам, и было слышно его через открытую форточку — единственный звук на всей Фурштатской, не имевший никакого отношения к дипломатии.

Во вторник итальянский истребитель, состоящий при миссии НАТО по охране воздушного пространства стран Балтии, сбил над Литвой беспилотник. Президент Гитанас Науседа сказал, что это была «Герберa», российский дрон, и что вряд ли он летел в Литву по делу. Скорее всего, объяснил президент, аппарат направлялся на Украину, но украинские средства радиоэлектронной борьбы сбили его с толку, и он свернул не туда. Дрон стал первым сбитым в рамках этой миссии. Событие само по себе значительное, но объяснение простое: полетел не туда, куда хотел, и был за это наказан, что случается и с людьми, и с беспилотниками.

Учитель географии Перхоткин прочитал новость за завтраком и долго вертел в руках чайную ложку. «Заблудился, — сказал он жене. — Летел себе на Украину, а попал в Литву». Жена спросила, при чём тут он, Перхоткин, и почему у него такое лицо. Он не ответил, а вечером на уроке, рассказывая о сторонах света, отчего-то долго и с чувством объяснял детям, что означает слово «отклонился от курса». Дети скучали, а Перхоткин, дойдя до этого места, каждый раз замолкал и смотрел в окно, будто ждал, что там кто-то пролетит.

Радиолокационная борьба, если разобраться, устройство тонкое: она умеет заставить летающий предмет забыть, куда он направлялся, не спрашивая его согласия. Дрону, надо думать, было всё равно, куда лететь, лишь бы лететь, а тут его взяли и сбили — не за то, что он враг, а за то, что заблудился, как человек, который сел не в тот автобус и приехал в чужой город, где его встретили не хлебом-солью, а истребителем.

Хуже всего в таких историях то, что виноватого нет и упрекнуть некого: беспилотник улетел не по своей воле, истребитель выполнял свою работу, а Перхоткин так и не понял, зачем он весь вечер объяснял детям про стороны света.

Юлия Навальная и Максим Кац сделали общее видео и общий сайт. На сайте написано про всех кандидатов: кто чем занимался, как относится к войне и к мобилизации, а в конце — за кого лучше отдать голос. Фонд борьбы с коррупцией просит голосовать за любую партию, кроме «Единой России», лишь бы та перевалила через пять процентов барьера. Кац же отдельно заметил, что лучше всего голосовать за «Новых людей». Списки эти легли рядом — на сайте Каца и в боте «Умного голосования». Навальная написала, что работа над списком велась вместе с Кацем, что поиск компромисса дался нелегко, но результатом они гордятся. Кац рассказал, что говорили долго, что большинство согласилось с планом, а кто-то не согласился, но сказал, что будет не против. Партия «Яблоко» тем временем выпустила свою инструкцию: голосовать только за «Яблоко», а если «яблочников» в бюллетене нет — испортить его, поставив галочки сразу под двумя кандидатурами.

Учитель словесности Перхоткин, человек в летах и с одышкой, прочитал про всё это в интернете и долго сидел, разглядывая свой старый паспорт с фотографией, где он моложе на пятнадцать лет и без усов. Потом достал бюллетень, который у него, конечно, был не настоящий, а старый листок из тетради, и стал пробовать, как это — поставить галочку под двумя фамилиями сразу. Получилось криво, чернила потекли, и он расстроился больше, чем расстраивался, читая о войне. Жена спросила, что он делает. «Учусь портить бюллетень», — ответил он серьёзно, как будто речь шла о каллиграфии. Потом убрал листок в ящик стола, к другим ненужным бумагам, и пошёл ставить чайник.

Компромисс между Навальной и Кацем дался, по их словам, нелегко — легче, видимо, оказалось объяснить пенсионеру Перхоткину, как испортить бюллетень так, чтобы это выглядело убедительно.

Люди в разных концах страны сидят вечерами и учатся голосовать так, чтобы их голос ничего не значил в одну сторону, но значил в другую. Занятие это требует не меньшей сосредоточенности, чем обычное голосование, а результат от него зависит примерно так же мало.

Десятого сентября йеменские хуситы из «Ансар Аллах» заняли город и порт Мокку. Место известное, в старину оттуда возили кофе, теперь возят другое. Мокка стоит близ Баб-эль-Мандебского пролива, через который проходит едва ли не половина мирового судоходства, и, заняв его, хуситы оказались в шаге от самого узкого места на воде. Заодно, для верности, они нанесли ракетный удар по острову Зукар в Красном море и высадились на нём с катеров. В Тегеране, говорят, торжествовали. Нефть на биржах сразу подорожала, подобравшись к сотне долларов за баррель.

Учитель гимназии Перхоткин узнал об этом из газеты за утренним чаем и очень огорчился, хотя моря отродясь не видел и баррель представлял себе смутно, кажется, бочкой. «Пролив-то узкий, — сказал он жене, — а мир от этого шире не станет». Жена спросила, будет ли теперь дороже керосин. Перхоткин подумал и ответил, что, наверное, будет, и оттого сделался ещё печальнее, хотя керосином давно не пользовался, у них было электричество. Весь день он ходил по дому и повторял слово «Мокка», как будто оно объясняло что-то важное про его собственную жизнь, а вечером лёг спать пораньше, потому что от мировых событий устал сильнее, чем от проверки тетрадей.

Остров Зукар, надо думать, узнал о своём завоевании последним — после ракетного удара и высадки с катеров узнавать что-либо уже было некому, кроме, может быть, чаек.

Смешнее всего то, что баррель нефти подорожал мгновенно, а Перхоткин ещё три дня объяснял ученикам про Баб-эль-Мандебский пролив по старой карте, где он назывался иначе.

Мир меняется быстро, а керосиновая лампа в чулане у Перхоткина стоит на месте и ждёт своего часа.

Министерство юстиции внесло в реестр иностранных агентов трех человек и две организации: журналистку и бывшую участницу «Что? Где? Когда?» Екатерину Мереминскую, журналиста и исламоведа Рината Мухаметова, активистку Елену Матвееву, правозащитный проект «Пермь-36» и телеграм-канал «Канал визионера». Заодно из списка вычеркнули блогера Евгения Понасенкова, будто освободили место за столом для нового гостя. В доме бухгалтера Перхоткина, где по средам собирались играть в лото, новость прочитали вслух за ужином. Перхоткин отложил вилку, встал, одной рукой держась за спинку стула, и произнес с дрожью в голосе: «Милостивые государи, свершилась история, и мы тому свидетели. Список обновлен, как и подобает делам государственным, важным и достойным». Гости продолжали жевать, кто-то тянулся за солью, хозяйка смотрела в окно, где ничего не происходило.

Комизм положения был в том, что никто из сидящих за столом не знал ни Мереминской, ни Мухаметова, ни телеграм-канала под названием «Канал визионера», а Понасенкова помнили только по фамилии, да и то нетвердо. Перхоткин сел, вытер лоб салфеткой, снова взялся за вилку. Кто-то сказал: «Передайте хлеб». Хлеб передали, и ужин продолжился, как будто списки составляют для того, чтобы их читали за столом и забывали до следующей среды.

Двадцатого сентября в восьми регионах — Белгородской, Брянской, Пензенской, Тверской и Ульяновской областях, в Мордовии, Туве и Чечне — избиратели напрямую выбирают губернаторов. Все действующие главы, идущие на выборы, от дебатов отказались, и большинство из них — от «Единой России», хотя в Ульяновской области, например, губернатор Алексей Русских состоит в КПРФ и тоже дебатировать не стал. В партии объяснили это тем, что людям важнее результаты работы, а сенатор Сергей Перминов назвал такой подход осознанным и прагматичным. Кандидаты от КПРФ дебаты посещают везде, кроме той же Ульяновской области, «Справедливая Россия» — хотя бы в пяти регионах из восьми. Несогласованных кандидатов на этот раз нет вовсе: все тридцать девять зарегистрированных прошли муниципальный фильтр, а единственный из сорока выдвинутых, кто до фильтра не добрался, снялся сам, не потрудившись даже собрать подписи депутатов. Об этом за чаем в чайной "У моста" рассуждал письмоводитель Перхоткин, человек в канцелярии не последний и до общественной жизни жадный. «Дебаты, — говорил он, прихлёбывая, — это для тех, кому есть чего скрывать. А у нас всё прозрачно, оттого и спорить не о чём». Слушавший его сосед, мелкий чиновник по фамилии Бумагин, спросил невинно: «А что же тогда единственный, который снялся, даже подписи не собирал — тоже от прозрачности?» Перхоткин смутился, покраснел, начал говорить что-то о муниципальном фильтре, о прагматичном подходе, но окончательно сбился и заказал ещё чаю.

Смешнее всего было то, что оба остались при своём мнении, а чайник за это время успел остыть. Спор о выборах кончился, а фильтр, как и прежде, работал исправно.

Великобритания и Германия пообещали Украине зенитные ракеты Patriot к зиме. Британцы выделяют сто миллионов фунтов — это примерно сто семнадцать миллионов евро, — в пакет войдут ракеты, зенитные комплексы, крупнокалиберные снаряды и беспилотники. Министр обороны Германии Борис Писториус сказал, что ракеты для Patriot передадут из собственных запасов, срочно, и назвал подготовку Украины к зиме высшим приоритетом. Европейцы вдобавок хотят купить ракеты-перехватчики у американцев через программу PURL, план уже дописывают. А президент Зеленский ещё в августе говорил, что у страны есть только десятая часть нужного оружия, и просил продать хотя бы пять процентов ракет со складов — тогда переживут зиму, а если десять — уничтожат все баллистические ракеты противника. Чиновник Перхоткин прочитал об этом в газете за самоваром и спросил у жены: «Зачем всё это, Марья Петровна? Пять процентов, десять процентов…» Марья Петровна отставила блюдце и сказала, что сахар опять подорожал, и что зима в этом году, кажется, будет ранняя. Самовар стоял между ними, пуская пар, и в нём ничего не отражалось, кроме потолка.

Перхоткин ещё подумал, что если бы ему предложили десятую часть чего-нибудь нужного, он бы, пожалуй, обиделся, а тут страны радуются и благодарят. Самовар давно остыл, а разговор так и не вышел ни к чему, только Марья Петровна вздохнула, что дров бы к зиме прикупить не мешало.

МИД России объявил о закрытии генерального консульства Германии в Петербурге. В бумаге сказано: «в связи с недружественными действиями германской стороны по закрытию генконсульства России в Бонне». Дипмиссии дали срок до 18 сентября, сотрудникам велено покинуть страну. Швейцарский пансионер Перхоткин, узнав об этом из газеты, отложил чтение, снял очки и сказал жене, что теперь, значит, и в Бонне закрыли, и у нас закрывают, — справедливо. Потом он пошёл в контору, где служил делопроизводителем по учёту иностранных виз, завёл новую папку с надписью «Германия, закрытие», расспросил секретаря, до какого часа принимают документы у консульских работников на выезд, и попросил показать, где расписаться в журнале передачи дел. Секретарь показал. Перхоткин расписался аккуратно, без нажима, и вернулся к обеду совершенно спокойным человеком.

Смешнее всего вышло с расписанием: консульство закрывается по одной причине, а Перхоткин доволен по другой — у него появилась папка. Так и осталось: одни закрывают консульства, другие заводят на это дело учётные книги, и обе стороны считают, что всё идёт как надо.

Стив Уиткофф и Джаред Кушнер прилетели в Москву. Президент Трамп сказал, что они привезли предложение закончить войну, что переговорщики прекрасные и что шансы есть хорошие. Про самолёт написали, про переговоры написали, а чиновник Перхоткин, служащий в канцелярии одного учреждения, узнал об этом из телефона за завтраком и заволновался так, что опрокинул чашку. «Едут, едут, — говорил он жене, натягивая один ботинок. — Уиткофф и этот, второй, зять. Везут предложение». Жена спросила, какое ему до этого дело, и Перхоткин не нашёл, что ответить, но всё равно надел пальто и выбежал на службу на полчаса раньше, хотя ничего от него в этот день не требовалось, кроме подписи на трёх бумагах.

На службе он всем рассказал новость, раскланялся с сослуживцем Бумагиным, который уже знал, и с молодым чиновником, который не знал и не хотел знать, поспорил с курьером о том, кто такой Кушнер, и к обеду выяснилось, что никто ничего не решает, все ждут, а бумаги подписывать всё равно надо. Перхоткин подписал бумаги, успокоился и сел пить чай с сослуживцами, обсуждая, будут ли шансы хорошие. Самолёт между тем стоял в Москве, переговорщики где-то ехали, а жизнь в канцелярии продолжалась своим чередом, как будто нигде на свете ничего особенного не происходило.

В поселке Пробуждение Саратовской области стреляли в генерала. Сначала — мотоциклист. Потом — выстрелы, не меньше двух, в военного. Потом — выстрелы в водителя, но водитель спрятался и остался жив. Военного увезли в тяжелом состоянии. Фамилия его — Варпахович, должность — командир 22-й тяжелой бомбардировочной авиационной дивизии дальней авиации, дивизия эта регулярно бомбит Украину. А куда делся мотоциклист после выстрелов — этого никто не знает. Обыватель Перхоткин, узнав новость от соседа, долго молчал, потом сказал уверенно: «Тут дело ясное, тут личное». Ему возразили, что генерал командует дивизией, которая бомбит Украину, и что личное как-то плохо сочетается с должностью. Перхоткин на это заметил, что личное бывает у всех, даже у генералов, и что мотоцикл он бы на месте следствия проверил в первую очередь, потому что мотоцикл — это уже характер.

Перхоткин так и не узнал, чей был мотоцикл, но версию свою излагал соседям еще неделю, все увереннее. Водителя, который спрятался и уцелел, никто в этой истории не спрашивает, а ведь именно он видел больше всех.

В Чебоксарах первого сентября нашли тело девочки, пятнадцати лет. Подозреваемым назвали школьника, тоже пятнадцати лет. Задушил проводом от зарядки — обычным, тонким, каких в каждом доме по три штуки лежит в ящике стола. За два дня в разных концах страны случилось ещё три истории: в Новой Москве пятиклассник напал на учительницу, в Красноярске девочка бросилась на учительницу с ножом, в Башкирии мальчик порезал одноклассника. Учитель истории Перхоткин прочитал об этом в новостях за завтраком, отложил телефон, хотел сказать жене что-то важное, открыл рот — и не сказал. Жена спросила, что случилось, он ответил: «Ничего», и пошёл ставить чайник.

Смешно то, что провод от зарядки теперь лежит в каждом доме, и никто его не боится, и завтра будут покупать новые зарядки, такие же тонкие и удобные. Жизнь идёт своим порядком: Перхоткин выпил чай, вымыл чашку и отправился на работу — уроки по расписанию отменять никто не станет.

Президент Украины Владимир Зеленский сказал, что российское небо становится опасным, и что каждой авиакомпании, каждому страховщику, каждому, кто еще пользуется российскими аэропортами, следует об этом знать. Украина, по его словам, гражданской авиации не угрожает, но в небе будут летать дроны, а значит небо де-факто закрывается. Агент по продаже билетов Перхоткин прочитал это в новостях и отложил телефон. Работы было немного: две брони на внутренние рейсы, один возврат. Он посмотрел в окно, там ничего не изменилось, трамвай, голуби, женщина с зонтом, хотя дождя не было. Позвонила клиентка, спросила, летают ли самолеты в Сочи. Летают, сказал Перхоткин. А что, если... начал он и замолчал, не закончив, потому что не знал, как закончить эту фразу, чтобы не напугать ни клиентку, ни себя самого. Женщина поблагодарила и повесила трубку. Он снова взглянул на зонт за окном.

Про дроны в небе Перхоткин старался не думать, но зонт этот, ненужный при сухой погоде, почему-то не выходил у него из головы весь день, будто был к чему-то знаком. Вечером он закрыл кассу, проверил замок два раза вместо одного и пошел домой мимо той же женщины с зонтом, который она так и не открыла.

Министр внутренних дел Германии Александер Добриндт объявил, что беспилотник со взрывчаткой, который пытались запустить на аэропорт Лейпциг/Галле, был делом рук, действовавших по поручению России. Основание — расследование полиции, характер преступления и сведения спецслужб. Какие именно сведения — этого никто не знает, и Добриндт про это не сказал. Дальше события пошли по порядку: глава МИД Йоханн Вадефуль объявил, что генеральное консульство России в Бонне закроют восемнадцатого сентября, договор о Русском доме в Берлине расторгнут, в Брюссель полетит предложение о санкциях, въезд для граждан России сделают строже, посла вызовут в министерство для разговора. Обыватель Перхоткин, прочитав об этом в газете за чаем, отложил ложку и сказал жене, что дело, конечно, ясное: раз консульство закрывают в Бонне, значит беспилотник летел именно оттуда, и вообще все нити сходятся в одном доме на одной улице, он даже примерно помнит, где эта улица. Жена спросила, откуда он знает про улицу. Перхоткин ответил, что это же очевидно, и вернулся к чаю с видом человека, только что закрывшего дело.

Смешнее всего то, что дело действительно закрывают — консульство, Русский дом, воздушное пространство для чьих-то виз — а беспилотник как будто так и остался висеть где-то в стороне, никем толком не объяснённый. Дом закрывают быстрее, чем находят того, кто его открыл.

Лионель Месси, тридцати девяти лет, восемь раз бравший «Золотой мяч», написал, что покидает сборную Аргентины. Приводил причины: поражение от Испании в финале чемпионата мира, смерть отца. Сказал, что решение причиняет боль, но время подходящее. За сборную играл с две тысячи пятого года, забил сто двадцать пять голов в двухстах семи матчах, выиграл чемпионат мира двадцать второго года, Олимпиаду две тысячи восьмого и два Кубка Америки. В киоске у стадиона висела майка с его фамилией и номером, пожелтевшая от солнца, никто её не покупал уже год. Продавец Перхоткин, узнав новость из телефона, снял майку, посмотрел на неё, повесил обратно на то же место и сказал: «а ведь тогда» — и не договорил, пошёл заваривать чай.

Перхоткин весь вечер думал, что нужно бы майку убрать в коробку, но так и не убрал: покупателей не было, а вешать было лень. Майка осталась висеть на ветру, пузырясь на месте цифры. Человек ушёл домой, и как-то немного жаль было обоих — и человека, и майку.

В Бурятии, на местном телевидении, пустили ролик в пятнадцать секунд. Депутат Народного Хурала Баир Цыренов, кандидат от КПРФ в Государственную думу, спрашивает с экрана: когда закончится СВО, зачем блокировать интернет, как жить с такими налогами, почему всё дорожает и зачем нужен утильсбор. В конце сам отвечает себе: власть — народу, миру — мир. Ролик этот, по его собственным словам, с эфира пока не снимают, хотя темы острые. Соседи Перхоткины сидели вечером за самоваром, когда сын включил телевизор и попал на этот ролик. «Зачем это он спрашивает, — сказал старший Перхоткин, — раз всё равно ничего не изменится?» Младший подумал, пожал плечами и ответил, что осень в этом году холодная не по сезону, а утильсбор действительно вырос. Разговор на этом и увял. Самовар шумел по-прежнему, и никто больше не сказал ни слова про интернет.

Странно то, что партию «Яблоко», единственную, кто говорил о войне прямо, с выборов сняли, а агитацию с этим самым словом «мир» запрещают теперь в регионах — а тут вопрос про СВО идёт по местному телевидению и висит себе, никем не тронутый. Отчего так — Перхоткины не спрашивали, да и не их это дело. Ролик крутили и на следующий день, и через день, всё те же пятнадцать секунд, всё тот же голос. Соседи допили чай, поговорили о том, что дрова в этом году дороги, и разошлись по домам, так и не решив, при чём тут вообще утильсбор.

Издание The Economist сообщило, что хозяин Кремля объяснил приближённым, почему война должна продолжаться: если остановиться, не дойдя даже до Донбарса, который не удаётся взять четыре с половиной года, «его повесят». Чтобы дело всё же сдвинулось, решено призвать ещё триста-четыреста тысяч человек. Узнав об этом из газеты, чиновник Перхоткин заволновался, хотя вешать его никто не собирался. Он побежал к соседу Бумагину советоваться, перепутал дверь, раскланялся с чужой кухаркой, вернулся, налил себе чаю, забыл про него и снова сел читать ту же заметку, будто в первый раз.

Смешно то, что Перхоткин переживал больше, чем тот, о ком писали. Триста тысяч человек призовут, а самовар в квартире Перхоткина всё равно вскипит и остынет, никого не спросив.

В Лиме, у дверей министерства иностранных дел, стояли женщины с фотографиями. Требовали найти мужей и сыновей — четыреста пятьдесят девять человек уехали, как им сказали, на работу, а оказались в русской армии. Одиннадцать уже погибли, сто четырнадцать пропали без вести, трое в плену. В посольстве ответили, что все подписывали контракт осознанно и знали риски. Омбудсмен поддержал женщин, Кремль дипломатам не отвечал. Чиновник Перхоткин, служивший при консульском отделе, читал об этом за самоваром вечером, помешивая ложечкой. Жена спросила: «Зачем же они туда едут, если знают, что убьют?» Перхоткин подумал и сказал: «Заработать, наверное. У них, говорят, тоже дорого стало». На столе остывал чай, рядом лежала газета с фотографией контракта — четыре страницы мелкого шрифта, подписанного человеком, который, кажется, до последней строчки не понимал, что подписывает.

Министр иностранных дел Ганы попросил Лаврова прекратить вербовку ганских граждан — так и написал, «прекратите», будто речь шла о том, чтобы перестали шуметь по ночам. Из Ганы погибло не меньше шестидесяти двух человек, пятнадцать пропали без вести. Самовар у Перхоткиных за это время совсем остыл, но чай допили. На улице, кажется, снова обещали дождь.