Пламя в камине рвётся вверх, в его отблесках Айаз больше не выглядит усталым путником — он сжатая пружина. Шум таверны гудит вокруг: кружки стучат, лютня звенит, кто-то смеётся слишком громко. Айаз откидывается назад — и в тот же миг его взгляд цепляется за клинок на столе.
Лезвие дрожит.
Синий огонь медленно просачивается по кромке стали. Сияние крепнет, пульсирует — раз, два, три — в такт сердцу. Воздух густеет. Разговоры рвутся на полуслове. Кто-то роняет кружку.
Искры вспыхивают вокруг клинка — тонкие нити электричества, хищные и живые. Они щёлкают, пробуют пространство, лижут стол, прожигают воздух.
Айаз уже на ногах.
Он чувствует это — не страх, не сомнение. Зов. Связь. Имя, прошитое громом. Индрар.
Клинок почти вырывается из ножен сам, когда Айаз перехватывает рукоять. Сила бьёт в ладонь, поднимается по руке, разливается в груди. Мир вокруг становится слишком медленным.
И тогда небо разрывается.
Молния падает не сверху — она врывается. Крыша таверны взрывается щепой и камнем. Свет ослепляет. Грохот разрывает стены. Люди падают, кричат, закрываются руками.
В одно мгновение пол исчезает, стены рассыпаются, воздух становится ветром — и он уже в небе. Под ним изгибается спина синего вирма, огромного, как грозовая туча. Его чешуя мерцает штормовым светом, крылья режут облака, а вокруг клубятся молнии.
Айаз сжимает светящийся клинок и удерживается, когда вирм резко ныряет, затем взмывает вверх. Ветер рвёт плащ. Гром гремит в ушах.
И сквозь бурю звучит голос.
Глубокий. Требовательный. Неотвратимый.
Индрар.
— Айаз. Амулет. Забери его.
Слова не звучат — они гремят внутри черепа, как удар в барабан неба.
— Он несёт силу, что может изменить ход колеса. Верни его мне.
Айаз прищуривается. Вспышка молнии освещает цель — на шее вирма качается тяжёлое золотое ожерелье. В центре — изумруд, крупный, как сердце шторма, пылающий внутренним светом.
Вирм ещё не замечает его движения.
Айаз переносит вес вперёд. Колени прижимаются к чешуе. Клинок вспыхивает ярче, разряды бегут по лезвию.
Вирм делает вираж — резкий, убийственный. Айаз скользит, почти теряет равновесие — и прыгает вперёд по изгибу шеи твари.
До амулета — один бросок.
Ветер рвёт дыхание. Молнии режут небо. Гром гремит в груди.
Ребята, хочу познакомить вас с музыкой, которая очень близко ложится на вайб Дангуна в Эноа городов башен и гор, старых денег, строгих правил и красивой “тихой власти”, где караваны и оазисы соседствуют с интригами и традициями
В давние-давние времена, когда Морнар, Первая Звезда, творил своих первенцев из крови и глины Колыбели, выросли они могучими и возгордились.
Лишь один из них, Барро, носил дар отца Нерушимый Щит, сиявший холодным светом звезды. Щит этот хранил Барро от любой смерти, ни клинок, ни пламя, ни гнев звёзд не могли коснуться его. Но в той защите таилась великая ложь, Барро не мог умереть, но и жить по-настоящему тоже не мог. Братья его гибли один за другим, а он оставался, бессильный помочь. И увидели колоссы силу Щита и возжелали отнять его, чтобы спастись самим. Гнались за Барро по горам и пустыням. Бежал он всё дальше, пока не достиг великих болот, где вода черна, как ночь без звёзд. Там, в отчаянии, пал он на колени и воззвал к небесам.
И услышала его Лак’джана, Мать Обмана, зелёная странница небес. Явилась она в облике мерцающей звезды и прошептала, прикоснулась она к Барро, и тело его стало твердеть, срастаться со Щитом. Вырос он в гигантскую черепаху.
С тех пор дети его населяют болота Вету, из крови и слёз родились Барро-Ка, что несёт путников на спинах и знает дороги топей. Но сами они навеки привязаны к чёрной воде скрытые и от гнева Морнара, и от его милости. Так Лак’джана украла у Первой Звезды последнего избранника.
Глава кивнул. В ладони вспыхнула маска из золотых нитей — призрак Ветамона. «Я верну его». Изумрудный луч дезинтеграции разбил гигантского голема у обо Акрепы.
Саан повесила нить на копьё Главы каравана: «Держи этот курс. Остальное — моя работа».