Баба Донга

В тот полдень диск Шамаса висел в небесах, словно раскалённая чаша меди; от его пламени камни двора караван-сарая потрескивали, а тени зверей таяли, как мёд на горячей лепёшке. И вот из прохладного колодца вылез обмотанный тканями. То был Баба Донга, самагхи преклонных лет, в народе известный как разводчик бунти.

Старец носил лоскутный кафтан цвета зелёного ила, поверх которого, словно водоросли, поблёскивали дешёвые подвески из медных колец и битых стёклышек. На лбу же его сияла повязка, вышитая нитками выцветшего серебра

Знающие самагхи шепчут: «Шагни они под прямой луч — и кожа их сморщится, как засохший инжир». Но Баба Донга, обмазывая руки пахучей мазью и поливая себя из бурдюков, всё же вышел в огненный свет; ибо нужда и старческая дерзость сильнее страха. На ладони его, подрагивая от жары, сидел крошечный бунти — белоснежный, будто хлопок, и с глазами, в которых плясали две крошечные луны.

Старец вскарабкался на борт повозки, хлопнул в ладони, и голос его, громкий и раскатистый разнёсся меж шатров:

> «Вним-а-а-ние! Вним-а-а-ние!
> Глядите наверх, люди пыльных дорог!
> В моих руках — дитя ночи!»


Когда вокруг него собрались караванщики из Аборы, купцы из Дангуна и даже слуга богатого купца в парчовом фессе, Баба Донга поднял свободную руку и отсчитал громко, чтобы услышали даже мастодонты в дальнем стойле:

1. «Отдам бунти в добрые руки, — но сперва поведаю сны о нём, да узнаю вашу душу».

2. «Погладить один раз? — один песчаник».

3. «Погладить дважды? — два песчаника; изволите — за ушком и по хребту».

4. «Пять прикосновений — пять песчаников.

5. «А коли у вас найдётся лунник, — блестящий, как серп Ману, — тогда забирайте бунти совсем: он станет жемчужиной вашего дома».

Я видел, как девочка из подмастерьев выпросила у старшего брата монету и смущённо погладила зверька один раз — да так, что сама вспыхнула румянцем ярче граната. Я слышал, как толстый ростовщик хмыкнул, пожал плечами и отошёл, назвав старца «жалким дулуром». Зрелище длилось до самого часа, когда тени становятся высоки, как башни, — но так и не блеснул желанный лунник.

Тогда Баба Донга, чувствуя, что солнечный жар уже стягивает его чёрную кожу, взял бунти к груди и, отступая к прохладе колодца, громко прокричал, будто заклинал духов песка:

> «У вас, жители Ишика, кошели тяжёлы, да сердца легки, словно пепел на ветру.
> Никто не удочерил этого дитя ночи — значит, ваши души беднее, чем мои лохмотья!»

Сказав так, он исчез в колодце, где вода шепчет о глубинах, — а я остался, поражённый его дерзновением. Говорят, дома у старика живут не меньше двадцати бунти и пятнадцати крохотных детёнышей — и каждого он пестует, словно жемчужину.

И я клянусь именем звёзд над Даскаром: если однажды ночь сведёт вас с этим самагхи, сохраните в ладони хотя бы один лунник, ибо не каждая драгоценность мерцает в сундуке.