Гранит и Песок

Под золотистым шатром закатного неба, когда Шамас угасал за дюнами, караван Айуров стал на ночлег. Солнечные ящеры тихо ели — камень хрустел, будто сухой миндаль.

У костра сидели двое. Первый — худой человек из А’агры; в его глазах мерцали угли и все сделки минувших лет. Он вёл этот путь между Гаргау и Аборой столько сезонов, что знал запах каждой скалы.

Рядом, будто вырубленный из базальта, сидел Вирморожденный — Кхагрун Багр‑Камень — трёх локтей в плечах, три метра в росте. На груди его каменные шрамы переплетались с ещё свежей трещиной распоротого живота. От него пахло горьким вином. На поясе бренчали «браслеты матери» — трофеи, за которые любой маракиец пролил бы море песчаной крови.

– Давай, друг, выпьем, – грубым голосом предлагал вирморожденный, доставая бутылку крепкого напитка. – За тех, кто навсегда остался в песках Гаргау.

— Благодарю, но чай чище, — улыбнулся Рафид. — Мне вести караван до Аборы, а ветра‑близнецы Нарар и Раран щадят ясную голову.

Вирморожденный хмыкал, глотая огненную жидкость: – Моё пламя уже не станет ярче, друг. Слишком много сражений, слишком много смерти.

Он снова и снова рассказывал о потерянных товарищах, о клинках маракийцев, разрывающих плоть и камень, о бессонных ночах в форте, и лишь упоминание о новорожденной дочери, ждущей его в далёком Ташнагаре, на миг смягчало его лицо.

Караванщик пытался разбавить беседу рассказами о торговле, о своих скромных путях между оазисами и городами, но взгляд вирморожденного быстро гас, ему было интересно лишь то, что жгло его сердце войной и воспоминаниями.

Позже ночью он нашёл себе другого собутыльника среди попутчиков, чей голос постепенно становился всё тише, пока сам вирморожденный, опьянев, не погрузился в неспокойный сон, бормоча что-то о вечном пламени и браслетах, висящих на его поясе.