М.Обнорский|PRZ

"Кладбище растёт"

Анатолий Сергеевич,  старый охотник, очень любит своих собак. Кормит, моет, каждый день ходит в лес, чешет и гладит. Вот он смотрит на них в последний раз.

Кладбище растёт.

Марта Ивановна, мать троих, целыми днями глядит в окно. Забывает есть, не спит и не пьёт - только ждёт. Может, когда-то о ней вспомнят

Кладбище растёт.

Местные называют Петра Платоновича просто "Петькой". Это жутко раздражает, а кулаки такие тяжёлые... После хорошей драки Петька любит прильнуть к бутылке у дороги. В этот раз пить хочется особо сильно. Наверное, виновато злое июльское солнце.

Кладбище растёт.

Мало кого осталось в нашей деревне. Где-то воют собаки, а кроме - дикая тишина. Остаётся только погасить свечку и лечь спать.

И вместо нашей пустой деревни окажется родное, полное таких знакомых лиц, кладбище.

Си Бемоль


Дует легкий летний ветерок, за окном июль - не слишком тепло и не слишком холодно. Тихо шелестят многовековые дубы и молодые ивы, откуда-то слышится шум крыльев. Кажется, здесь невозможна тишина.

Герта бродит по комнате на втором этаже, постоянно глядит в окно, выходящее на приусадебную террасу, нервно стучит кончиками пальцев по подоконнику.

Показывается фрахтваген, груженный огромным ящиком.

Бодрые краснолицые рабочие затаскивают в гостиную короб, беспардонно вытирают руки о штаны - Герту не смущают их манеры, все ее внимание приковано к ящику.

Теперь посреди комнаты стоит изящное пианино, с декой из горной ели, буковым корпусом и белыми клавишами из слоновой кости и черными из эбенового дерева. Минул год тягостного ожидания и вот оно здесь. Рабочие исчезли, осталась лишь Герта и инструмент. Она не позволяет себе лишние восторги - старик настройщик приедет только через неделю - искусство снова в моде и в каждом доме звучит музыка, дел невпроворот.

Слышен кашель.

Герта сгорает от нетерпения, но нет - пока играть нельзя. Это было бы оскорблением для такого красивого и благородного инструмента. Все должно быть идеально.

А когда все будет идеально - Герта разучит какой-нибудь ноктюрн в си миноре, а лучше сама сочинит его. А когда Эрнст вернется с войны, сыграет ему и все будет хорошо, как раньше. Нет никого, кого она любила бы больше своего брата и нет ничего, что Эрнст любил бы больше, чем хорошую музыку. Потому и прислал из Вены такой дорогой подарок.

Совсем скоро он вернется и дом наполнится музыкой. Эти мысли делают ожидание чуть легче.

Девушка кашляет дольше обычного.

Герта все время глядит на пианино - старик настройщик умер, слишком много работал. Музыка стала слишком популярна. Через неделю должен был приехать другой. Но не приехал.

В усадьбе царит тишина, не слышен шум крыльев и шелест деревьев.

Герта кашляет, на занавесках остаются красные брызги. Пианино молчит, Эрнста нет.


Колеса автомобиля утомительно долго вырываются из густой февральской грязи. Вот и усадьба.

Я выуживаю сигарету из почти пустой пачки , зажигаю и глубоко затягиваюсь. Дым уходит вверх к низкому зимнему небу.

Ничего нового, увы и ах - достаю планшетку и металлическую ручку, записываю: присутствует существенный крен, кладка покрыта глубокими трещинами, в нескольких случаях обрушена, - поправляю очки, - подвал полностью заполнен водой, на венцах и в проемах растут породы-пионеры, колоны и капители в большинстве своем разрушены, перекрытия сгнили, - я откладываю ручку.

Все начинается с мечты. Каждый военный мечтал стать героем, убивать только плохих и спасать хороших. Вот и каждый архитектор хотел построить дом, которым будут восхищаться столетиями, место, куда захочется вернуться. Однажды солдату приходится выстрелить в хорошего, а архитектору начать убивать дома.

Так себя ощущает врач в хосписе, калека мучается, просит о лекарстве, но всем понятно - надежды нет. Даже если попытаться помочь пациенту, его ожидает мучительная реабилитация, выжигающая душу и тело. Я бы выбрал смерть.

Дует ветер, февральский холод проходится вверх по позвоночнику и обратно - поскорее бы домой, к сестре.

Каменный кадавр глядит на меня с немой мольбой, будто хочет в последний раз встретить гостя. Похоже, даже детям наскучило исписывать стены похабными надписями и больше здесь никого нет.

Свежий запах краски, идеальная композиция, целая гряда колонн, завершаемых изящными капителями, а посреди всего этого арка, словно приглашающая пройти внутрь - всего этого больше нет. Осталась бутылочного цвета стеклоблоки, положенные в состоянии богохульного опьянения: косо, убого, с ненавистью, да старые стены, заляпанные мерзкой голубой краской.

Здесь были общежития, почта, магазин пахнувший сырой перловкой, контрабандным табаком, мылом и калошами. Это было мерзко, но пока внутри был хоть кто-то, дом жил. Он кряхтел, протекал, портился, становился безобразным, но жил. Пустой же дом умирает очень быстро.

Посреди того, что раньше было гостиной, стоит обветшалый скелет дорогого пианино. Струны полопались, а шальные ручки местных мародёров уже повыдёргивали почти все клавиши. Осталось лишь три клавиши - две белые и одна чёрная. Я нажимаю на них - ничего не происходит, царит всё та же глухая тишина.

Снова закуриваю.

Под снос, точно. Это здание своё отжило. Скоро приедут бульдозеры и превратят его в груду камней. От этой мысли становится легче. По пути домой куплю сигарет.

Я бросаю пустую пачку на землю.

Человек-колесо

Я вращаю колесо - сейчас разноцветное марево решит мою судьбу. Итак, сегодня на завтрак стакан молока и кусок хлеба с маслом. Судьбе безразлична моя непереносимость лактозы. Делаю глоток, затем другой, живот сводит мучительная судорога, делаю укус - еще один спазм.
Закончив трапезу, выпиваю болеутоляющее и еще пару-тройку таблеток. Снова вращаю колесо - «Подумай о жизни».

Когда в детстве я впервые занял второе место, я понял, что жизнь сложна. Все достижения, все награды и грамоты, что я считал заслуженными - лишь плод случайности, закономерности более высокого порядка, недоступной обычному наблюдателю. Для варваров и неучей все «случайно». Но наше образованное общество ничем не лучше этих безграмотных невежд. Если я не могу понять, предусмотреть и решить все правильно, то вся моя жизнь - не более, чем продукт статистического совпадения. Почему бы не доверить судьбу случаю?

Тогда я изготовил около семидесяти восьми колес судьбы - механизмов, помогающих совладать со случайностью. Позже их стало еще больше - на данный момент в доме около сто двадцати семи таких приспособлений.

Девяносто шесть в гостиной , двадцать восемь в спальной, два в ванной и одно в прихожей.
Чем я займусь сегодня?

Огромное колесо на тысячу двести девяносто позиций тяжело проворачивается и начинает свой танец. Красное, черное, снова красное. Наконец-то, останаливается...

«Преступление».
Судьбе стоит быть конкретнее.

Колесо злодеяний никогда еще не крутилось, вот оно, в самом дальнем углу гостиной, около иконы Богоматери.
«Неудачная попытка убийства»

Судьбе все еще не хватает конкретики.
«В парке», «в полночь», «ревность», «молоток».

Ближайший парк расположился на другом конце города, а ревности я не испытывал - никогда никого не любил.

В сумке лежит молоток, бумажник, перчатки и самое главное - портативное колесо судьбы с двумя позициями: «бей» и «беги».

Спустя три пересадки и два часа ожидания нужного трамвая, сижу на скамейке посреди парка.

Осталось тридцать три минуты, никого нет. Я волнуюсь, но верю - так надо. Кто-то обязательно появится и все случится.

Осталось пятнадцать минут, нет, четырнадцать - рассматриваю орудие будущего убийства, примеряю удар. Удивительно, но разум успокоился - так решила судьба, я здесь не при чем.
Полночь.

Симпатичная пьяная девушка, слегка пошатываясь, бредет по парковой дорожке. Она совсем не замечает меня - так привыкла к вниманию. Колесо крутится дольше обычного...
«Бей».

Я неумело подкрадываюсь сзади, сжимая в руках молоточек. Несколько раз примерившись, слегка тюкаю. Она ойкает и оседает на землю, словно мешок с картошкой.

Где-то поют соловьи, дует легкий летний ветерок.

Разве попытка не должна была быть неудачной? Меня прошибает холодный пот, а в груди разливается ужасная боль. Колесо крутится необычайно быстро...

«Беги».

Сквозь парк, через улицы, уже неработающие трамваи, площади и переулки. Каждый фонарь подсвечивает мое лицо, украшенное спазмом стыда. Я не справился, все испортил, нарушил приказ судьбы. Где-то там в парке истекает кровью свидетельство моей неудачи.

Светает. Боль чуть притупилась, остался только жуткий зуд по всему телу.

Уставший, я заваливаюсь домой, встаю на колени и долго смотрю на колесо. Наконец-то решаюсь крутить.
«Вот и молодец».

Просьба во время чтения поэтических текстов руководствоваться исключительно данным техническим заданием.

Смерть Узурпатора

С громким хлюпающим звуком ботинок застревает в болотной грязи. Я пытаюсь вытащить его, но ничего не выходит. Изерге строго наблюдает за происходящим.

- Я же просил не сходить с тропы.

Похоже, помощи ждать не стоит.

Лес не собирается отпускать ботинок - расслабив шнурки, я с досадой наблюдаю за тем, как он исчезает в глубинах болота. Одно я знаю точно - без обуви в лесу не выжить. Встав на колени, я погружаю руку в густую бурую трясину - нельзя позволить экспедиции закончится здесь. Через пару минут насквозь промокший ботинок снова сидит на моей ногой.

Надо идти.

Изерге - коренастый мужчина с большой и красивой залысиной, обрамленной уже седеющей шевелюрой. Я нашел его в деревне неподалеку. Вернее, неподалеку она была дня три-четыре назад. Сейчас уже поздно возвращаться. За несколько хрустящих столичных банкнот Изерге согласился провести меня в самые глубины местных лесов.

Чужих здесь не любят - такова традиция. Наверное, потому Изерге относится к этой экспедиции с такой неприязнью.


Вот мой проводник резко сходит с тропы и ступает в бурелом. Странно, но ветки под его ногами совсем не хрустят.

Вскоре мы добираемся до поляны - сюда уже не добирается солнечный свет и повсюду царит приятный глазу зеленый полумрак. Где-то слышен звон ручья - Изерге предупреждает, чтобы я не вздумал пить здешнюю воду. Местные полны суеверий.

Я грею ладони над тусклым, почти холодным, огнем, Изерге сидит неподалеку. Обычно, у костра рассказывают истории. Наверняка, моему проводнику есть что поведать, охотники - это настоящая кладезь интересных баек. Но Изерге лишь отворачивается и глядит на языки пламени - те отражаются в его подслеповатых глазах. Затем достает свою винтовку и долго чистит ее.

- Завтра мы возвращаемся. Дальше идти нельзя. Дальше - кереметь, - впервые за наше совместное путешествие, он снял свою охотничью шапку и потупил взгляд. Я последовал его примеру.

Я не спорю и не сопротивляюсь - таковы здешние правила.

Значит, остался один день. Будем надеяться, этот день потрясет всю современную зоологию.

Когда-то давно, когда бабушка была еще жива, она доставала толстую книгу и читала ее вслух. Я садился рядом и внимательно слушал каждое ее слово. Одно место мы читали особенно часто - о Звере. Чудовище с семью уродливыми головами и десятью рогами, похожих на те, что носят козлы.

- Бабушка, а этот Зверь, он и правда существует?
- Разумеется. Иначе бы об этом не писали, правда ведь?

Она улыбалась и продолжала чтение.

Я начал изучать зоологию, в которой быстро разочаровался. Никаких семиголовых зверей там не было, а ко мне относились, как к дураку.

И вот я здесь. Пламя потихоньку тухнет и Изерге подкидывает хворост. Время спать.

Ночью лес оживает - повсюду слышны шорохи, осторожные, еле заметные шаги, а на затылке чувствуется чей-то пристальный взгляд. Во взгляде этом нет голода - лес хорошо кормит своих обитателей. Глубокое недоверие ко мне и что-то еще - отчаянный страх перед кем-то другим, перед чужим, забредшим сюда Зверем.

Изерге будит меня за пару минут до рассвета и без лишних объяснений ведет меня сквозь непроходимую чащу. Теперь и мои шаги стали бесшумны.

Над самыми верхушками многолетних елей и сосен начинает светать. Вокруг - абсолютная тишина: нет ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Кажется, даже рассветное солнце не способно отогнать холод, крадущийся вдоль моего позвоночника.

А на холме впереди стоит Зверь. Семь голов поворачиваются к нам. Затем все разом склоняются в одну сторону. И велят опуститься на колени. Исчезает даже свежесть леса - пахнет безграничной властью и одним единственным желанием - чтобы здесь не осталось ничего чужого.

Раздается громкий хлопок. Затем еще один. Изерге методично отстреливает каждую из голов Зверя. С каждым выстрелом лес словн выдыхает. Существо на вершине холма не двигается и продолжает глядеть мне в глаза, словно прощаясь с верным слугой.

В слезах я стою на коленях у трупа Зверя - нет ни семи голов, ни десяти рогов. Обычный волк, истекающий кровью из семи пулевых отверстий - вот он, мой Зверь.

- Ему здесь не место.

"Мшелоимец"


Сегодня великий день. Наконец-то я нашел достойный чемодан, единственный в своем роде, непростительно огромный и дешевый. Сюда влезет вся моя жизнь.

Воодушевленно оглядев комнату, я хватаю первый попавшийся сборник стихов и швыряю его в эту бездонную пасть.

Вся правая половина теперь пустует, здесь собрались книги, фотоальбомы и рукописи. Остается разобраться с самым тяжелым.

Слева ютятся бывшие жены и друзья, уж давно позабывшие обо мне. Все это нужно сложить, утрамбовать и ни в коем случае ничего не забыть. Память — это единственное богатство стариков.

Кашляя и задыхаясь от пыли, я пробираюсь сквозь эпохи собственной жизни.

Вот, к примеру, старый позолоченный компас — его подарил старый моряк, думал, это безумно практично. Состроив радостную рожу, быстро закинул коробку с безделушкой на полку и попытался забыть. Не вышло — я помню все.

Запустив руку в очередной комод, касаюсь чего-то незнакомого. Все тело покрывается жуткой судорогой.

Чужая текстура, странная форма. Тщательно обшарив каждый закоулок собственного сознания, понимаю — этому предмету здесь не место. Его нет в моей жизни, ни в одном из ее самых слепых тупиков.

Повинуясь необъяснимому, животному любопытству, я выуживаю этого нарушителя.

Пачка писем: толстая, плотная и тяжелая. На каждом из них — автограф человека с моим именем и адресом. И подпись незнакомой женщины из города, в котором я никогда не был.

Все мысли о чемоданах, старых друзьях и любовницах растворяются в чужих словах.

К горлу подступает горькая тошнота. Кто эта женщина? Что это за город? Как я мог это забыть? Господи, как же болит голова!

Смеркается.

Нужно что-то делать, принять решение.
Выуживаю одно из писем…

«Любовь моя…»

Нет.

Я швыряю ненавистные бумажки в камин. Огонь с радостью их принимает.

То был другой человек. У него было меньше морщин на лице и больше свободного места на полках.

Чемодан ждет.

Герберт выуживает сигарету из пачки и зажигает ее. Едва различимый за толстой оконной рамой кусок ночного города с радостью впитывает вкусный дым.

С каждым вздохом Герберт чувствует приближение смерти. Всю жизнь он бежал от нее, откладывал эту встречу, но теперь бежать некуда. Такая неизбежность успокаивает.

Сегодня или завтра, в зависимости от часового пояса, - конец, в этом нет сомнений. Опираясь на костыль, он делает глубокую затяжку и через несколько сладких секунд выпускает ее наружу, в темное небо сверху. Этого ощущения будет не хватать.

Снова тот странный сон, такой же, что и всегда.

В первый раз это произошло неприлично много лет назад. Только сейчас Герберт осознает свою старость.

Тогда не было курения, пенсионных забот и равнодушия, присущего всем старикам. Был только апельсиновый сок, мягкая кровать и английский пудинг по четвергам. Никаких мыслей, только ощущения.

Он много раз думал о том, как встретит смерть. О том, что кому оставит, кто будет на похоронах, что будет дальше, как приведет дела в порядок - так ничего и не сделал.

Тот сон… На следующий день случилось что-то нехорошее. Отец то ли умер, то ли ушел к другой женщине - мать так и не рассказала.

В следующий раз сон предшествовал аварии. Так он стал инвалидом. Еще один - и от него ушла жена. И вот снова этот сон..

О счастливых моментах никто и никогда не предупреждал, никаких снов, видений и бессонных ночей с полупустой пачкой сигарет. Ни единого благого знамения.

Больше Герберту терять нечего - дальше только смерть. Он не может представить себе возможность еще больших страданий.

Вот и сигареты кончаются.

Где-то далеко на востоке начинает проступать рассвет. Герберт садится на кровать, делает глоток воды с сахаром и снова глядит в окно.

День его смерти вот-вот наступит.

Он и не подозревает, что сегодня ларек с сигаретами будет закрыт. И придется идти далеко. А больше в этот день ничего и не случится.

Друзья, 29 мая в 18:00 состоятся чтения, в которых я приму участие.

Г. Калининград
Библиотека им. А.П. Чехова
Московский проспект 39

Буду рад увидеть всех, кто сможет прийти.

Человек с похорон | Марк Обнорский

Смерть и следующая за ней скорбь — устоявшийся за многолетнюю человеческую историю ритуал. Нитями горя на этом конце управляет некто незаметный, невидимый, но каждому знакомый.

Публикуем рассказ «Человек с похорон» Марка Обнорского.

Читайте здесь

Примерное время чтения — 4 минуты.

#авторское #рассказыРД #современнаяпроза

"Барвинковые сны" в журнале "Гербера", 23 выпуск.

Читать. Страница 68 - для ленивых.

«Тупиковая ветвь»


В глубине леса, на самом высоком и густом дереве спала обезьяна. Миллионы лет спустя её бы назвали сложным словом «ардипитек» и дали бы ласковое имя «Челси».

Уместив свою тушу на удобной рогатине из ветвей акации, Челси видела сны — пугающие и притягательные одновременно.

Большой каменный лес и голые существа, прикрывшие свои худые телеса серыми многослойными листьями. Никто не обращал внимания на Челси, не бил себя в грудь, не издавал гортанных звуков. Кажется, этим существам вовсе не интересно спаривание.

Мощный живой поток затянул её внутрь одного из каменных деревьев. Там особи рассаживались и долго-долго глядели в светящиеся штуковины. Время от времени они вздыхали и уходили пить тягучий и неприятно пахнущий напиток. Затем — обратно к светящимся штуковинам.

Челси последовала их примеру — покрыла себя серыми листьями, уселась на деревянную подставку и начала что-то делать. Лапы двигались сами собой, светящаяся штуковина довольно урчала и мигала зелёным цветом. Кажется, это не так уж и сложно — с этим справилась бы даже самая отсталая обезьяна.

Существа постоянно оглядывались на шумный круг на внутренней поверхности дерева — а затем все одновременно поднялись и исчезли. Челси не последовала их примеру — продолжала тыкать и радовалась. Это занятие вызывало непонятное привыкание — кажется, если правильно и много тыкать, то тебя поблагодарят, а она не отказалась бы от жука или банана. Может, даже выдадут собственное дерево — такое же огромное, каменное и величественное.

Оттуда её выгнал некто по имени «начальник» — мол, слишком подозрительно работала. Понятие «работа» было ей незнакомо, так же как и иерархия в офисах по продаже бумаги.

Выйдя на улицу, Челси огляделась и поняла — ни единого зелёного дерева. Только иссохшие, твёрдые подобия с выдолбленными внутри дуплами, откуда то и дело вываливались другие голые обезьяны. Те выглядели измотанными и жалкими — в её родном лесу таких обычно оставляли погибать.

Большое звериное сердце пропустило удар. Неужели так каждый день? Всю жизнь? Это ужасно. Именно сюда попадают плохие обезьяны — в место для самых агрессивных, унылых и грустных особей. Позже это назвали бы адом.

Всего лишь сон — шерсть Челси встала дыбом, а хвост свела болезненная судорога. После такого кошмара непременно нужно перекусить.

Она всё дальше и дальше углублялась в лес — пищи нигде не осталось, только огрызки, которыми Челси, как приличная обезьяна, брезговала.

Где-то хрустнула ветка, появился леопард — огромный, злой и голодный. Недавно он убил лучшую подругу Челси — её бы назвали Карлой. Сейчас он явился за добавкой.

Внезапно обезьяна схватила палку — кажется, это несколько смутило леопарда. Что-то неестественное и гнусное было в этом действе — никто так никогда не делал. Холодная, чужая и тяжёлая — такой можно убить. Перед глазами мелькали усталые голые обезьяны, каменные деревья и светящаяся штуковина.

Нет, так нельзя — это всё испортит.

Челси отпустила палку.

Леопард бросился вперёд и вонзил клыки в горло несчастной Челси. Горячая жидкость потекла по ухоженной шерсти на землю первобытного леса. А палка так и осталась лежать — после никто так и не додумался воспользоваться ей.

И не было голых обезьян, каменных деревьев и светящихся штуковин.

Иллюстрация:
Henri Rousseau - Le Rêve

Я сажусь передохнуть у той самой дюны, подул ветер, а за ним… Не последовало знакомого шелеста. Оглянувшись, замираю – все чучела, сделанные с таким усердием, исчезли – их забрал хамсин.

Напоминанием о былой истории стала табличка с надписью:

«Я бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет» - на неродном языке саввах.

"Ибо больше здесь никого нет Ч.2"

Где-то между двух полос дороги Сафага-Кена, посреди ничего и нигде, есть деревня. Дома, выросшие на подобии полипов, все как один пустые. Один полицейский, он же и сторож и три семьи – вот и все население этого забытого места. Жизнь крутится вокруг автобусной остановки - единственного ухоженного здесь клочка земли. Здесь я родился, живу и, похоже, умру.

Сестра глядит в мою сторону с возмущением.

- Непонятная история, совершенно непонятная. Грустная какая-то, куда ты дел женщину, ты меня не любишь? , - фанерный стол трясется от хлопка сестры, а кружка с чаем подскакивает на месте, - Рассказываешь хорошо, но ты способен на большее, Иосиф, - успокоившись продолжает она, - Вот на что нам жить? Запутанная, слишком заумная сказка, да и концовки нет, муть какая-то мистическая, неужели туристы на такое ведутся?
- Разумеется. Им только и подавай «заумного» и «сказочного». Саввах – они такие.
- Идиотизм. Мафиш мох!
- Нет мозгов, это точно…

Асма мнет лоб и пьет каркаде – она всегда делает так во время размышлений.

Наступали холода - сезон сафари подходит к концу , сегодня-завтра придет хамсин. Осталось несколько туристических групп по паре-тройке человек в каждой. Работать приходится много, но иначе семью не прокормить – приходится сочинять истории и водить экскурсии.

Деревня расположилась на краю красной земли, ровно между Сафагой и Кеной, и в ней нет ничего, кроме голодных людей и автобусной остановки. Саввах – это боги, такую простую истину пришлось принять еще в детстве. Они кормят, отнимают и судят. Единственное, что меня здесь держит – это сестра и выдуманные достопримечательности.

Пустыня выдыхает на нашу глинобитную лачугу очередную гору песка с ночным ветром и воет – будет на редкость беспокойная ночь. Тонкие стены лачуги трясутся и скрипят – они не созданы для такой погоды.

После таких ураганов наступает день-другой затишья - хорошее время для экскурсии, осталось проверить декорации и подготовиться.

Все на месте: человеческие чучела стоят на коленях, на самой вершине дюны, особенно я постарался над последним – обмазал его грязью , замотал в рваную бумагу и посыпал пахучими специями собственного приготовления. Осталось только развесить таблички и рассказать туристам такую знакомую историю…

В деревне не знают, что такое окна – вместо них в стенах проделывает щели, в которые надувает песок и мертвых жуков. Дома растут, словно опухоли, но быстро пустеют – все уезжают на поиски счастья в Сафагу или Хургаду – туда, где больше саввах.

В соседней комнате слышен хруст – это Асма грызет засохшую лепешку, чтобы притупить голод.

Не обращая внимания, я прокручиваю историю в голове раз за разом: жертва, жаркие пески, силуэты на бархане и открытая концовка, которая почему-то никому не нравится. Менять ее отказываюсь, как бы не хмурили свои широкие лбы туристы, пытаясь понять «великий смысл».

Великий смысл состоит в куске эйш балади, банке фасоли, каркаде и лекарстве для отца, отсекшего себе палец секатором, понадеявшись на возмещение – его уволили, чтобы не пугать саввах.

Солнце ползет по небосводу, а туристы так и не появляются, испугались ночной непогоды. Придется затянуть ремни, клиентов неприлично мало - приходится ловить на автобусной станции, а полицейскому-сторожу выплачивать гигантский процент. Я вспоминаю то, как заманивал их – кричу, размахиваю рекламной картонкой «ЭКСКУРСИЯ ПО МЕСТАМ ИЗ ДРЕВНИХ ЛЕГЕНД, НЕДОРОГО», заламываю руки и умоляю водителя автобуса позволить поболтать с пассажирами.

В небе парит местный вид птиц – одинокий полиэтиленовый пакет, напоминающий малаика Исрафила. В детстве мы с сестрой играли, загадывая, какой ангел пролетит дальше - она всегда побеждала.

Нельзя оставлять декорации в одиночестве, это крайняя степень неуважения – нужно снова идти в самое сердце пустыни - сто метров от автобусной остановки, чтобы саввах не натерли ноги.

Теплый песок приятно греет ноги и словно подталкивает в сторону сцены. Ни страданий, ни крови, ни молитв – только нежный бриз и тишина.

"Господь швыряет чайники"


На балконе грохот - шторм бушует, словно празднуя мой день рождения. Темная комната то и дело вспыхивает в свете молнии, а коллекция заморского фарфора дрожит и норовит обрушиться вниз, уничтожив своего владельца.

Надо уснуть, меня уже заждались чудесные симметричные грезы.

Сегодня пятница, по расписанию должны сниться бабочки, пришпиленные к доскам: строго в алфавитном порядке, с подписями на латыни, стерильно и прекрасно.

Я вижу хаос, глупые и ненужные движения, а в центре этого ужаса - Господь Бог, смеющийся надо мной. Таких кошмаров не видел никогда и надеялся никогда не увидеть.

Укутавшись во влажные простыни, я гляжу на чистое небо за окном - шторма больше нет.

Какая гадость - обещали еще один день ненастья , как можно так нагло лгать? В голове такой же бардак, что и в прогнозе погоды - явление Господа полностью перекроило весь мой распорядок дня.

Из омута мрачных мыслей вытягивает воспоминание о вчерашнем шуме на балконе. Посмотрим, что принес ветер.

Все гортензии пали, а значит придется пронумеровать погибших, занести в список и в День Покупок пополнить запасы горшков. Посреди черепков валяется старый, черный закоптившийся чайник. Никогда шторм не приносит ничего полезного - только мусор. Вот уже четырнадцатый чайник за пять лет, еще и без прорезиненной ручки - такие никому не нужны.

Измерив все параметры находки, я внимательно осматриваю его вороную поверхность. На пузатом боку что-то есть, витиеватая надпись

- «Дорогому Дураку на день рождения».

В голове роятся сотни вопросов: почему дурак, почему именно этот балкон, почему именно сегодня? Весь тщательно выстроенный миропорядок рушится из-за какого-то старого чайника. Таким ли я видел конец своего мира? Нет.

Чайник заполняется слезами беспомощности, взгляд мутнеет, к горлу подступает тошнота, а ноги подкашиваются. Гадкий, гадкий, гадкий мусор...

Снаружи царит глухая тишина, весь город накрывается темным непроницаемым куполом - шторм возвращается.

Ветер принес, он и заберет - верну находку обратно, в самое сердце бури.

С молитвенным видом я протягиваю чайник туда, где сверкают молнии и рокочет гром, туда где Господь и его проклятые подарки. Шторм со злобой выхватывает свой подарок из рук и уносит его обратно в серое небо. Гляжу вверх пока не начинает ломить шею - там молчат.

Ночью с субботы на воскресенье всегда снится одно и то же - любимые серебряные чайные ложки, выложенные по дате и месту производства. С ожиданием неладного я предвкушаю очередную издевку от высших сил. Нет, все как обычно - упорядоченно, надежно и симметрично. Тяжелая голова наполняется долгожданным спокойствием - Господа здесь больше нет.

На следующее утро в балконной грязи лежит чайник с гравировкой: «Дорогой Дурак, я сделал все, что только мог. Прощай».

Теперь Господь молчит и я тому безумно счастлив.

Иллюстрация:
Giorgio de Chirico - Le Muse inquietanti

"Ибо больше здесь никого нет Ч.1"


Отец смотрел с гордостью, а мать со слезами - именно так запомнился день, когда меня принесли в жертву. Первенец, красивый, умный и сильный, с жизнью впереди - идеальный кандидат на роль жертвы. Так сказали все - все же и поверили.

Со мной отправили девушку, самую юную и любимую - оттого и неразумную.

Поля сменялись дорогами, а дороги рекой - впереди осталась только пустыня. Как раз тогда спутница моя и исчезла, мол, так делают все - сбегают в соседнее поселение. Я не поверил - пора стояла плодородная, без жертв не обошлось. Ничего, меня хватит с лихвой - у бога Пустыни нет более верного последователя.

Босиком я ступал по раскаленной поверхности пустыни, каждый шаг дарил мучения, а ступни обрастали тонкой сеткой из капель крови - такова традиция. Песок впитывал багрянец и благодарно вел меня вперед, в свое сердце.

Сердце жаждало почувствовать Бога, а глаза - узреть его стать, приходилось душить страсть в зародыше и упирать взгляд в песок, повторяя знакомую с детства молитву - «Ты бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет» - жертве следовало быть смиренной.

Моя кожа, такая гладкая и прекрасная, быстро иссохла, а ноги, такие крепкие и сильные, покрылись красной коркой и страдали. Язык болел и саднил, повторяя молитву раз за разом, жаркий день сменялся ледяной ночью вот уже дюжину раз - Бога Пустыни не было. Похоже, я недостаточно страдал.

Шел тринадцатый рассвет, все тело ныло от голода и жажды, а в голове поселилось сомнение. Усевшись у подножия дюны, я глядел на солнце - то глядело в ответ.

Подул горячий ветер и послышался шелест - песок звучит не так, это точно. На вершине дюны, ставшей моим убежищем, прямо перед светилом, возвышались таинственные силуэты.

Забыв о болезных ступнях, не обращая внимания на стертые в кровь ногти, я по-звериному на четвереньках взбирался по горе, прямо к фигурам на вершине. Сердце сжалось в тугой узел, ведь знало - конец близок, совсем скоро страдания исчезнут, как ночной холод с рассветом.

Выстроенные в ряд, сложившие руки в молитвенных жестах, они были все как один мертвы. Тонкая, словно пергамент, кожа осыпалась и с тихим шелестом уходила с ветром.

«Ты бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет» - так говорили перед смертью и рождением, в детстве и в глубокой старости — то были главные слова в жизни моей родины.

На шее последнего в процессии висела глиняная табличка, старая и истрескавшаяся. На ней высечены слова: «Я бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет».

Табличка оказалась тяжелее, чем думалось - спина мгновенно прогнулась и заболела, пришлось встать на колени - впервые за путешествие я застонал от боли. Язык извивался и повторял одну и ту же молитву:
«Я бог этой пустыни, ибо больше здесь никого нет»

Не знаю, сколько с той поры минуло рассветов - время не важно, осталась только боль и ожидание - ожидание следующей жертвы Бога Пустыни.

Иллюстрация:
Henri Julien Félix Rousseau - The Sleeping Gypsy

"Барвинковые сны"

Вот уже год бессонница играючи сминает все надежды на хорошую жизнь. Я выхожу на переулки родного города и ищу утерянный сон. Этим я занимаюсь все свободное время.

Она всегда со мной: целует в щеки, смеется и заглядывает в хмурые лица прохожих, обещает скорую встречу.

Стоит чудесный синий вечер. Солнце отражается в окнах, а Москва утопает в прекрасной, похожей на шоколадное мороженое, грязи.

В глазах мутнеет, а к горлу подступает тошнота. Вспоминается время, когда для сна было достаточно пары страниц Чернышевского - то была голубенькая школьная книжка с забавными сносками.

За Чернышевским последовали таблетки, молитвы и медитации. Целые стада овечек были подвергнуты арифметическому геноциду.

Впереди вышагивает мужчина, а в его руках - испачканный чем-то голубым ящичек. Оттуда доносится слабый запах краски.

Один вдох вызывает давно забытое чувство... Сонливость, глубокую, здоровую, усталость. Руки и ступни наполняются тяжестью, а веки опускаются сами собой.

Так я ударяюсь головой о фонарный столб. Улица отвечает глупым хихиканьем. Ее насмешки тщетны — важен лишь человек впереди и этот ящик... Такое чудо упускать нельзя.

Аллея, за ней переулок: вперед, налево и снова вперед. Вот моя цель скрывается в подозрительном заведении. Ни вывески, ни витрины - только дверь с надписью: «ПЕЛЬМЕНИ».

В этом месте принято не замечать людей, не здороваться, не умничать, не задаваться. Здесь пахнет перцем, маслом и немного хлоркой. Заплатил, поел, хлопнул водки - идешь дальше. Шестьдесят копеек за пельмени и стопку водки! Надо запомнить это место.

А вот и мой незнакомец - на самом видном месте. Я сажусь напротив него и... мгновенно падаю в сон, как спелая груша.

Комната, а вдоль стен - кроватки с детьми. Быть может, кто-то позволит мне отдохнуть? Нет, их сон священен, и никто не вправе вмешиваться.

Кто-то трясет меня за плечо.

Кажется, прошла минута или две.

- Живой? — напротив беспокоится человек с ящичком. - Ты кто, чем занимаешься?
- Я чертежник, в НИИ... - пытаясь отделаться от остатков сна, протираю глаза.

Усмехнувшись, он продолжает:

- А я маляр, детские садики крашу. Сегодня вот допоздна красил спальню для деток.
- И как, нравится?
- Разумеется, - он улыбается. - Вот вы, например, знали, что голубой помогает уснуть? Профессия такая, знаешь-понимаешь.
- Правда? Звучит прекрасно... - рот сам собой растягивается в мечтательной улыбке.
- Никто не жаловался, товарищ болезный чертежник, - маляр подмигивает, - Кажется, тебе это нужно больше, чем мне, - он достает жестяную банку с надписью «МА-15 - Барвинковый Голубой».

Что-то в этом человеке заставляет верить. Его чарующая простота подкупает, а перепачканный ящичек кажется роднее колыбели.

Совсем стемнело, чудотворец доел пельмени и исчез. Единственным свидетельством нашей встречи стал «Барвинковый Голубой».

На тумбе, напротив кровати, стоит драгоценное лекарство. Комната заполняется праздничным запахом краски.

Совсем скоро я забываюсь в глубоком сне.

Голубая комната заполнена закатным светом. Дети все лежат в своих постелях, но что-то не так. В стороне от остальных, стоят еще две кровати - для меня и бессонницы.


Автор иллюстрации - Мария Черныш

"Песнь Хлебов"


Кофе здесь приторный и слабый, а чай отдает пылью. Потому попросил стакан молока.

С вокзала в центре города на окраину, в душный барак. Жить вместе с одиннадцатью такими же переселенцами, что и я. По утрам - просиживать штаны в бюро трудоустройства, а вечером - протирать все те же штаны в кафе. Так здесь принято.

А вот и молоко. Обезжиренное, холодное и пустое. Может, его делают специальные «городские» коровы, сверкающие хромом и полые изнутри?

Почти никого уже и не осталось, кафе скоро закроется. От нечего делать рассматриваю работников кафе. Эти люди, они надменно поглядывают на мое «простое» лицо. За ним нет ни тайны, ни душевных страданий.

Я лишний в этом кафе, в их бараке, в бюро устройства, в этом городе.

Официант хватает еще свежие булки и равнодушно швыряет их в урну. Сердце сжимается и трепещет. Какое кощунство!

А перед глазами - детство. Отец вместе с другими выходит в поле. Люди поют. Звучит «Песнь Хлебов». Мелодия и строчки ее уже покинули память.

Но остались лица родителей, стоящих по пояс в редкой почерневшей пшенице. Лица простые, но верящие в чудо. Чуда не случилось. Пришел голод. Не случилось чуда и на следующий год. Многие умерли. Но снова звучала «Песнь Хлебов».

Вне себя от горя, я бросаюсь к урне. Пробираясь сквозь отбросы, нахожу булки с корицей и судорожно запихиваю их в рот.

Звонит колокольчик на двери, в кафе поздний посетитель: лицо простое, ни тайны, ни душевных страданий. Со слезами в глазах, я протягиваю ему последнюю булку. Тот жадно кусает ее.