Си Бемоль


Дует легкий летний ветерок, за окном июль - не слишком тепло и не слишком холодно. Тихо шелестят многовековые дубы и молодые ивы, откуда-то слышится шум крыльев. Кажется, здесь невозможна тишина.

Герта бродит по комнате на втором этаже, постоянно глядит в окно, выходящее на приусадебную террасу, нервно стучит кончиками пальцев по подоконнику.

Показывается фрахтваген, груженный огромным ящиком.

Бодрые краснолицые рабочие затаскивают в гостиную короб, беспардонно вытирают руки о штаны - Герту не смущают их манеры, все ее внимание приковано к ящику.

Теперь посреди комнаты стоит изящное пианино, с декой из горной ели, буковым корпусом и белыми клавишами из слоновой кости и черными из эбенового дерева. Минул год тягостного ожидания и вот оно здесь. Рабочие исчезли, осталась лишь Герта и инструмент. Она не позволяет себе лишние восторги - старик настройщик приедет только через неделю - искусство снова в моде и в каждом доме звучит музыка, дел невпроворот.

Слышен кашель.

Герта сгорает от нетерпения, но нет - пока играть нельзя. Это было бы оскорблением для такого красивого и благородного инструмента. Все должно быть идеально.

А когда все будет идеально - Герта разучит какой-нибудь ноктюрн в си миноре, а лучше сама сочинит его. А когда Эрнст вернется с войны, сыграет ему и все будет хорошо, как раньше. Нет никого, кого она любила бы больше своего брата и нет ничего, что Эрнст любил бы больше, чем хорошую музыку. Потому и прислал из Вены такой дорогой подарок.

Совсем скоро он вернется и дом наполнится музыкой. Эти мысли делают ожидание чуть легче.

Девушка кашляет дольше обычного.

Герта все время глядит на пианино - старик настройщик умер, слишком много работал. Музыка стала слишком популярна. Через неделю должен был приехать другой. Но не приехал.

В усадьбе царит тишина, не слышен шум крыльев и шелест деревьев.

Герта кашляет, на занавесках остаются красные брызги. Пианино молчит, Эрнста нет.


Колеса автомобиля утомительно долго вырываются из густой февральской грязи. Вот и усадьба.

Я выуживаю сигарету из почти пустой пачки , зажигаю и глубоко затягиваюсь. Дым уходит вверх к низкому зимнему небу.

Ничего нового, увы и ах - достаю планшетку и металлическую ручку, записываю: присутствует существенный крен, кладка покрыта глубокими трещинами, в нескольких случаях обрушена, - поправляю очки, - подвал полностью заполнен водой, на венцах и в проемах растут породы-пионеры, колоны и капители в большинстве своем разрушены, перекрытия сгнили, - я откладываю ручку.

Все начинается с мечты. Каждый военный мечтал стать героем, убивать только плохих и спасать хороших. Вот и каждый архитектор хотел построить дом, которым будут восхищаться столетиями, место, куда захочется вернуться. Однажды солдату приходится выстрелить в хорошего, а архитектору начать убивать дома.

Так себя ощущает врач в хосписе, калека мучается, просит о лекарстве, но всем понятно - надежды нет. Даже если попытаться помочь пациенту, его ожидает мучительная реабилитация, выжигающая душу и тело. Я бы выбрал смерть.

Дует ветер, февральский холод проходится вверх по позвоночнику и обратно - поскорее бы домой, к сестре.

Каменный кадавр глядит на меня с немой мольбой, будто хочет в последний раз встретить гостя. Похоже, даже детям наскучило исписывать стены похабными надписями и больше здесь никого нет.

Свежий запах краски, идеальная композиция, целая гряда колонн, завершаемых изящными капителями, а посреди всего этого арка, словно приглашающая пройти внутрь - всего этого больше нет. Осталась бутылочного цвета стеклоблоки, положенные в состоянии богохульного опьянения: косо, убого, с ненавистью, да старые стены, заляпанные мерзкой голубой краской.

Здесь были общежития, почта, магазин пахнувший сырой перловкой, контрабандным табаком, мылом и калошами. Это было мерзко, но пока внутри был хоть кто-то, дом жил. Он кряхтел, протекал, портился, становился безобразным, но жил. Пустой же дом умирает очень быстро.

Посреди того, что раньше было гостиной, стоит обветшалый скелет дорогого пианино. Струны полопались, а шальные ручки местных мародёров уже повыдёргивали почти все клавиши. Осталось лишь три клавиши - две белые и одна чёрная. Я нажимаю на них - ничего не происходит, царит всё та же глухая тишина.

Снова закуриваю.

Под снос, точно. Это здание своё отжило. Скоро приедут бульдозеры и превратят его в груду камней. От этой мысли становится легче. По пути домой куплю сигарет.

Я бросаю пустую пачку на землю.