"Ибо больше здесь никого нет Ч.2"

Где-то между двух полос дороги Сафага-Кена, посреди ничего и нигде, есть деревня. Дома, выросшие на подобии полипов, все как один пустые. Один полицейский, он же и сторож и три семьи – вот и все население этого забытого места. Жизнь крутится вокруг автобусной остановки - единственного ухоженного здесь клочка земли. Здесь я родился, живу и, похоже, умру.

Сестра глядит в мою сторону с возмущением.

- Непонятная история, совершенно непонятная. Грустная какая-то, куда ты дел женщину, ты меня не любишь? , - фанерный стол трясется от хлопка сестры, а кружка с чаем подскакивает на месте, - Рассказываешь хорошо, но ты способен на большее, Иосиф, - успокоившись продолжает она, - Вот на что нам жить? Запутанная, слишком заумная сказка, да и концовки нет, муть какая-то мистическая, неужели туристы на такое ведутся?
- Разумеется. Им только и подавай «заумного» и «сказочного». Саввах – они такие.
- Идиотизм. Мафиш мох!
- Нет мозгов, это точно…

Асма мнет лоб и пьет каркаде – она всегда делает так во время размышлений.

Наступали холода - сезон сафари подходит к концу , сегодня-завтра придет хамсин. Осталось несколько туристических групп по паре-тройке человек в каждой. Работать приходится много, но иначе семью не прокормить – приходится сочинять истории и водить экскурсии.

Деревня расположилась на краю красной земли, ровно между Сафагой и Кеной, и в ней нет ничего, кроме голодных людей и автобусной остановки. Саввах – это боги, такую простую истину пришлось принять еще в детстве. Они кормят, отнимают и судят. Единственное, что меня здесь держит – это сестра и выдуманные достопримечательности.

Пустыня выдыхает на нашу глинобитную лачугу очередную гору песка с ночным ветром и воет – будет на редкость беспокойная ночь. Тонкие стены лачуги трясутся и скрипят – они не созданы для такой погоды.

После таких ураганов наступает день-другой затишья - хорошее время для экскурсии, осталось проверить декорации и подготовиться.

Все на месте: человеческие чучела стоят на коленях, на самой вершине дюны, особенно я постарался над последним – обмазал его грязью , замотал в рваную бумагу и посыпал пахучими специями собственного приготовления. Осталось только развесить таблички и рассказать туристам такую знакомую историю…

В деревне не знают, что такое окна – вместо них в стенах проделывает щели, в которые надувает песок и мертвых жуков. Дома растут, словно опухоли, но быстро пустеют – все уезжают на поиски счастья в Сафагу или Хургаду – туда, где больше саввах.

В соседней комнате слышен хруст – это Асма грызет засохшую лепешку, чтобы притупить голод.

Не обращая внимания, я прокручиваю историю в голове раз за разом: жертва, жаркие пески, силуэты на бархане и открытая концовка, которая почему-то никому не нравится. Менять ее отказываюсь, как бы не хмурили свои широкие лбы туристы, пытаясь понять «великий смысл».

Великий смысл состоит в куске эйш балади, банке фасоли, каркаде и лекарстве для отца, отсекшего себе палец секатором, понадеявшись на возмещение – его уволили, чтобы не пугать саввах.

Солнце ползет по небосводу, а туристы так и не появляются, испугались ночной непогоды. Придется затянуть ремни, клиентов неприлично мало - приходится ловить на автобусной станции, а полицейскому-сторожу выплачивать гигантский процент. Я вспоминаю то, как заманивал их – кричу, размахиваю рекламной картонкой «ЭКСКУРСИЯ ПО МЕСТАМ ИЗ ДРЕВНИХ ЛЕГЕНД, НЕДОРОГО», заламываю руки и умоляю водителя автобуса позволить поболтать с пассажирами.

В небе парит местный вид птиц – одинокий полиэтиленовый пакет, напоминающий малаика Исрафила. В детстве мы с сестрой играли, загадывая, какой ангел пролетит дальше - она всегда побеждала.

Нельзя оставлять декорации в одиночестве, это крайняя степень неуважения – нужно снова идти в самое сердце пустыни - сто метров от автобусной остановки, чтобы саввах не натерли ноги.

Теплый песок приятно греет ноги и словно подталкивает в сторону сцены. Ни страданий, ни крови, ни молитв – только нежный бриз и тишина.