как горела степь’

Пойдём покурим?


Ты выдыхаешь дым
в щель между моим «можно» и моим «нельзя»,
и мир на секунду схлопывается
вокруг тлеющего огонька
Пойдём покурим,
пойдём покурим,
пойдём покурим —
это единственное,
что я могу сказать тебе,
не выдав себя
с потрохами.

Мне скоро **,
тебе — **,
в твоём возрасте
уже не болеют
такими мелочами,
как моя кровь,
мои волки.
Ты — никто,
тебя никогда не было
и не будет,
а я — та,
кто придумала тебя
из пустой пачки,
из пепла чужих сигарет,
из тёплого ветра,
из чужого смеха,
который я приняла
за твой.

Я не знаю,
как ты держишь чашку,
как завязываешь шнурки
И сколько веснушек у тебя на спине.
Я не знаю ничего,
но мои звери
уже вылизали
твой силуэт
до дыр,
до костей,
до белой паутины
на твоих висках.
Они жрут мою нежность,
как падаль,
и просят ещё.

Пойдём покурим,
пойдём покурим,
пойдём покурим.
Но ты не слышишь.
Ты вообще не знаешь,
что я существую
в этом городе,
в этой вселенной,
мой голос умирает в гортани,
не успев прохрипеть
«скучаю»

Я собираю твои окурки
с асфальта,
как реликвии,
как чьи-то чужие мощи.
Мне кажется,
я — это
просто
чья-то недосказанная
фраза,
застрявшая
между
«пойдём»
и
«покурим».


Пойдём покурим,
пойдём покурим,
пойдём покурим.
Хотя бы раз
ты обернёшься,
и я успею
спрятать
свой зверинец
за спину,
свою нежность —
под язык,
свой голос —
в твою тень.
Между нами
могло бы быть
что-то,
похожее на
короткое замыкание:
вспышка,
запах гари,
и темнота,
из которой
уже не выбраться.

Пойдём покурим,
пойдём покурим,
пойдём покурим.
Говорю это
в пустоту,
в твой затылок,
в твой распахнутый ворот.
Ты оборачиваешься,
но смотришь
сквозь.
А я
прирастаю
к вскормленной пеплом земле,
к твоему дыму,
к твоему «нет».

Бога ради,
пойдём покурим,
пойдём покурим,
пойдём покурим.
Хотя бы
раз.
Хотя бы
вдох.
Хотя бы
в твою сторону.

Мы — ок?

Я — ток,
изморось по коже,
12 кораблей Одиссея
лавируют лавируют лавируют
вдоль твоих ключиц,
но причаливают
к кадыку.
Ты — стон,
Незнайка
в темноте барака,
остриженный под 0,3,
бритва-метро —
святой храм, который не возит блядей,
едет в депо.

Мы сцепились рёбрами-кольчугами вязаными
на два дня,
на два вздоха,
на один поцелуй на палубе,
где пахло спиртом и солью.
Ты спросишь: «Это fiction?»
Я отвечу: «Transmission».
Мы связаны
одним батюшкой в детстве помазаны,
но теперь не знаем,
как разжать пальцы,
не разорвав сухожилий.

Я — вопрос.
Искры, задохнувшиеся от безразличия ночи,
рассыпаются по белым простыням,
меня немного мутит.
Ты —
односложный ответ:
всё ок.
А если бы всё разрешилось?
Мы бы всё успели
за эти два дня —
даже больше,
чем я успела за девятнадцать зим.
Но твой смех —
это ржавый гвоздь
в моём подреберье.

Поезд уходит,
и ты в нём —
пассажир с билетом до депо,
а я остаюсь
на перроне,
где ветер считает мои позвонки.
Мы не успели
стать ни ребром, ни плотью,
ни даже приличной историей
для кухонных посиделок.
Только привкус спирта
на губах,
только тень от твоей ладони
на моём затылке,
только вопрос,
повисший как петля:

мы — ок?
Или мы — fiction,
которую некому
transmit?

Цирцея

В титановом чреве Персеида металась,
рвала простыни, выла на свет,
но вышло не то, что пророчили боги:
не свет, не дитя — комок из костей.
Мамаша, отдышавшись,
мужу прошептала:
«Возляжем, дорогой,
да сотворим кого-нибудь получше»

Такой тебя сгрузили на причал,
где пахло йодом, рыбой и увечьем.
Твой остров — Ээя,
проплешина в морях,
где нет ни виноградников, ни мира,
а только самодельная юдоль.

Ты перетёрла травы в порошок,
вдохнула дым корений и соцветий,
чтоб сделать из волков — послушный мех,
чтоб сделать из мужчин — мычащий скот.
Но кто-то сверху сплюнул:
«Этот плод
испорчен»
Папаша Гелиос
смотрел, как ты сшиваешь из овец
и пьяных моряков своё зверьё.
И каждый раз, когда в загон ведёшь
очередного с красными глазами,
ты слышишь, как хохочет Зевс над вами,
и чувствуешь, как леденеет нож
в ладони, пахнущей сырой землёй.
Ты не богиня.
Ты — беда с косой.

Заведи, Цирцея, десять саблезубых кошек,
И будь, как надо холостячке, вечно пьяной.
Поглядывай на море из окошек,
Да принимай, хозяйка, путников сполна:
Кто там на этот раз?
Гермес?
Делал?
А может Одиссей?

Он выйдет из солёной темноты,
жующий мили — вестник в серой шляпе,
и скажет: «Дай мне зелья, чтобы выжить,
и я покажу тебе мир в одно касание».
Ты знаешь: боги лгут,
но ты устала
быть вечной сторожевой сукой у пустых ворот.
Ты выпьешь с ним, и в первый раз, пожалуй,
тебе не будет страшно, что придёт
рассвет, и обратится в пыль твой гость.
В нём есть та же, что в тебе, известь —
полубожественная ржавчина в крови.
Он говорит:
«Я — Одиссей. Живи».

Но он уйдёт.
Они всегда уходят.
Сначала — в море,
после — в глубь земли.
И ты, смотря на воду, словно в зеркало кривое,
увидишь, как его корабль развели
на щепки волны, а потом собрали
обратно в парус, в мачту и весло.
Ты ждёшь Телегона, что зачат в печали,
и шьёшь из листьев
сыну колыбель.
А он растёт — не мальчик, а осколок,
в глазах — отцовский серый океан.
Ты учишь его ходить среди иголок,
которыми утыкан твой капкан.

Топи в вине свой вечный срам,
свою любовь к тому, кто был как камень.
Ласкай своих зверей — они верней.
И пусть в груди, где колосится пламя,
растёт адонис
да хрюкает молитва из корыта.
Ты — дочь огня, но мокрая земля
в твоих руках так жадно не зарыта,
что прорастают в ней чужие черепа,
чужие клятвы, палубы, монеты.
Не помнишь?
Мать шептала у костра,
Что не рожают от царевичей богов.

Стоишь на берегу, глотаешь брагу,
и кажется: ещё один приплыл.
И кто на этот раз?
Делал?
Гермес?
А может Одиссей?..
И тишина. И только ветер воет.
И жёлтые глаза глядят из тьмы.
И море, как распахнутое вымя,
качает трупы, что не стали львами.
Ты подбираешь платье, входишь в воду,
и тащишь их на берег, в свой загон,
где жрут из рук твоих сырую плоть
те, кто хотел бы стать с тобой единым.
Но ты одна.
Как остриё гарпуна.
Как Гермес,
когда он падает с небес.
Как Одиссей,
привязанный к мачте,
слушающий пение твоих зверей.

Рахиль

Смерть не ходит с косой, у неё — скальпель,
и тупая игла, и казённый штемпель.
Она дышит в затылок не «забери меня»,
а «распишитесь вот здесь за получение
тела, что было когда-то дочерью или сыном».

Параллельно земле, в деревянной рубашке,
мы все как оловянные солдатики,
переходим туда, где Господь не в эфире,
а просто в дыре,
чёрной, как дёготь, и вечной, как «нет».

Ничего не зажило, слышишь, Рахиль?
Ты плачешь о чадах, а чада — труха.
Им бы бегать по саду, а их — в лопухи,
и теперь не разжать материнской руки.
Твой Иаков седой всё пасёт свою скорбь,
и никто не выходит на этот зов,
потому что не слышно, там вата в ушах,
и черви, а не ангелы, в тощих хрящах.
Говорили: «Воскреснут»,
Но я не пойму —
в землю клали Ивана, а выйдет кто? Муть.
Пыль да глина, спекшаяся в комки,
да фаланги пальцев вперекрестки.

Смерть — это просто когда не ждут.
Не ищут в окне, не достают посуду,
не наливают в бокал вина на ужин.
Я был тебе нужен, как воздух нужен,
а теперь я никем не востребован даже,
мой череп — гнездо для червивой поклажи.
Твой голос — о камни, о шёпот пророчиц:
«Рахиль, не рыдай, мы умрём этой ночью».
Не от пули, не от огня —
от того, что не помнят, и плакать нечем,
и уже не встретим,
не встретим,
не встретим
друг друга даже на том конце,
потому что нет ничего.
Только плесень в венце.

В рамках Смены поэзии написала фигурное стихотворение
Текст в обычном формате можно прочитать в комментариях 🫴

33

Изломай мне все пальцы своим молчанием
запрись и забаррикадируйся
чтобы ночью душил постоянный сушняк
который не утолить ничем жидким
мне нужно стать рыбой и в воде против течения двигаться прытко
но какой-то уёбок-моряк
поймал меня в свои сети
и пытаясь выбраться из своей кожи-чешуи
не слышно абсолютно по-рыбьи
на частоте 20кГц я кричу тридцать три ассоциации с тобой:
пустой блистер твистет систер uncompressed brother save me godfather гамма-лазер альфа и бетта распады ноги Ады шея Лолиты петли-кредиты гвоздики-микрозаймы взрослые сайты
и что-то ещё
что я не успею сказать
из-за высохших жабр
не плачь
из меня выйдет отличная закуска к пиву
полностью поглотив меня и утопив в желудочном соке
по ночам ты начнёшь слышать внутри себя
мои бездарные рифмы

Слишком тщетны
попытки достать что-то из закромов себя.
Там носится ветер,
он бьётся с силой о мягкие стены,
пытается перемолоть себя в мелкую крошку,
но получается только свист.
Бабушка говорила,
что свистеть плохо,
денег не будет.
Но ветер, наверное, об этом не знает.
Не его дело.
Его дело – ломать моё тело.
Да так,
чтобы хотелось сложиться в коробочку,
поместиться в бочечку
и быть залитой чем-то вязким и липким.

Йода, проснись,
мне кажется, слишком сильно хуеют ситхи.
Они забрались мне под кожу,
и этот факт сильно меня тревожит.
Из-за них я покрылась огромными волдырями.
Polka dot.
Светлый-светлый горошек
Из натянутой кожи.
Из моего перетянутого нутра.
Они с ветром, наверное, преследуют одну цель:
разорвать измельчить
спастись от медленного удушья

Мастер, вы меня понимаете?
Вы врубаетесь?
Understand?
Мне страшно ощущать внутри себя смерть.
Мне страшно жрать свои лёгкие и ломать зубы о какую-то твердь.
Мне страшно когда из-за этого температура тела поднимается на 251 фаренгейт.
Мне страшно вместо «мне страшно» говорить сейчас I’m afraid

…

Она сказала, что когда пишешь, надо быть голой.
А я не хочу.
Ведь если меня раздеть, то ничего не произойдёт.
Ничего не проявится.
Просто все увидят 206 костей.
И то, что я доска.
Ничего более.
А если продолжит меня раздевать,
снять кожу, потихоньку начать распутывать ниточки мышц,
то там тоже ничего не найдётся.
Хотя, возможно,
все самые нужные слова написаны на задней стенке черепной коробки,
поэтому я их не вижу
и не могу написать.
Аминь.
Потому что, на самом деле, мне не хочется верить в то,
что внутри меня действительно пусто.

𓇢𓆸 𓃮

Страдали руки,
не способные сотворить ни Адама,
ни даже маленькую Еву ему в придачу.
Ночами плача
они опускаются друг на друга
и познают боль как концепт русской культуры.
Наверное,
внутри них живёт тигрица,
которая хочет на волю пробиться,
и потому полосится,
проявляя свою дикую натуру.

Прости, мама, дуру,
кажется,
ты ещё недавно сидела надо мной
и с мутными то ли от злости,
то ли от беспомощности глазами
шептала:
«Останутся шрамы,
а ты не невеста Шерхана,
чтобы об этом все знали».

Мама,
произнося столь пламенную речь,
помни,
что никто не захочет твою тигровую лилию беречь.
Ведь по ней видно,
что она вряд ли дотянет до десяти.

Мне два шага до двадцати,
а в моей голове звери.
И ни от них,
ни от рук,
не способных сотворить Адама и Еву,
некуда деться.