Рахиль

Смерть не ходит с косой, у неё — скальпель,
и тупая игла, и казённый штемпель.
Она дышит в затылок не «забери меня»,
а «распишитесь вот здесь за получение
тела, что было когда-то дочерью или сыном».

Параллельно земле, в деревянной рубашке,
мы все как оловянные солдатики,
переходим туда, где Господь не в эфире,
а просто в дыре,
чёрной, как дёготь, и вечной, как «нет».

Ничего не зажило, слышишь, Рахиль?
Ты плачешь о чадах, а чада — труха.
Им бы бегать по саду, а их — в лопухи,
и теперь не разжать материнской руки.
Твой Иаков седой всё пасёт свою скорбь,
и никто не выходит на этот зов,
потому что не слышно, там вата в ушах,
и черви, а не ангелы, в тощих хрящах.
Говорили: «Воскреснут»,
Но я не пойму —
в землю клали Ивана, а выйдет кто? Муть.
Пыль да глина, спекшаяся в комки,
да фаланги пальцев вперекрестки.

Смерть — это просто когда не ждут.
Не ищут в окне, не достают посуду,
не наливают в бокал вина на ужин.
Я был тебе нужен, как воздух нужен,
а теперь я никем не востребован даже,
мой череп — гнездо для червивой поклажи.
Твой голос — о камни, о шёпот пророчиц:
«Рахиль, не рыдай, мы умрём этой ночью».
Не от пули, не от огня —
от того, что не помнят, и плакать нечем,
и уже не встретим,
не встретим,
не встретим
друг друга даже на том конце,
потому что нет ничего.
Только плесень в венце.