Цирцея

В титановом чреве Персеида металась,
рвала простыни, выла на свет,
но вышло не то, что пророчили боги:
не свет, не дитя — комок из костей.
Мамаша, отдышавшись,
мужу прошептала:
«Возляжем, дорогой,
да сотворим кого-нибудь получше»

Такой тебя сгрузили на причал,
где пахло йодом, рыбой и увечьем.
Твой остров — Ээя,
проплешина в морях,
где нет ни виноградников, ни мира,
а только самодельная юдоль.

Ты перетёрла травы в порошок,
вдохнула дым корений и соцветий,
чтоб сделать из волков — послушный мех,
чтоб сделать из мужчин — мычащий скот.
Но кто-то сверху сплюнул:
«Этот плод
испорчен»
Папаша Гелиос
смотрел, как ты сшиваешь из овец
и пьяных моряков своё зверьё.
И каждый раз, когда в загон ведёшь
очередного с красными глазами,
ты слышишь, как хохочет Зевс над вами,
и чувствуешь, как леденеет нож
в ладони, пахнущей сырой землёй.
Ты не богиня.
Ты — беда с косой.

Заведи, Цирцея, десять саблезубых кошек,
И будь, как надо холостячке, вечно пьяной.
Поглядывай на море из окошек,
Да принимай, хозяйка, путников сполна:
Кто там на этот раз?
Гермес?
Делал?
А может Одиссей?

Он выйдет из солёной темноты,
жующий мили — вестник в серой шляпе,
и скажет: «Дай мне зелья, чтобы выжить,
и я покажу тебе мир в одно касание».
Ты знаешь: боги лгут,
но ты устала
быть вечной сторожевой сукой у пустых ворот.
Ты выпьешь с ним, и в первый раз, пожалуй,
тебе не будет страшно, что придёт
рассвет, и обратится в пыль твой гость.
В нём есть та же, что в тебе, известь —
полубожественная ржавчина в крови.
Он говорит:
«Я — Одиссей. Живи».

Но он уйдёт.
Они всегда уходят.
Сначала — в море,
после — в глубь земли.
И ты, смотря на воду, словно в зеркало кривое,
увидишь, как его корабль развели
на щепки волны, а потом собрали
обратно в парус, в мачту и весло.
Ты ждёшь Телегона, что зачат в печали,
и шьёшь из листьев
сыну колыбель.
А он растёт — не мальчик, а осколок,
в глазах — отцовский серый океан.
Ты учишь его ходить среди иголок,
которыми утыкан твой капкан.

Топи в вине свой вечный срам,
свою любовь к тому, кто был как камень.
Ласкай своих зверей — они верней.
И пусть в груди, где колосится пламя,
растёт адонис
да хрюкает молитва из корыта.
Ты — дочь огня, но мокрая земля
в твоих руках так жадно не зарыта,
что прорастают в ней чужие черепа,
чужие клятвы, палубы, монеты.
Не помнишь?
Мать шептала у костра,
Что не рожают от царевичей богов.

Стоишь на берегу, глотаешь брагу,
и кажется: ещё один приплыл.
И кто на этот раз?
Делал?
Гермес?
А может Одиссей?..
И тишина. И только ветер воет.
И жёлтые глаза глядят из тьмы.
И море, как распахнутое вымя,
качает трупы, что не стали львами.
Ты подбираешь платье, входишь в воду,
и тащишь их на берег, в свой загон,
где жрут из рук твоих сырую плоть
те, кто хотел бы стать с тобой единым.
Но ты одна.
Как остриё гарпуна.
Как Гермес,
когда он падает с небес.
Как Одиссей,
привязанный к мачте,
слушающий пение твоих зверей.