Men & Masculinities Channel

Чему отцы учат сыновей, а о чём всё ещё молчат?

Я начал читать опубликованные The Guardian письма отцов сыновьям и в какой-то момент подумал: да, лет двадцать назад многие из этих писем выглядели бы совсем иначе.

“Я люблю тебя”.
“Я ошибался”.
“Мне жаль, что меня не было рядом”.
“Не бойся просить помощи”.
“Ты можешь быть уязвимым”.

Stephen Graham вспоминает, как сын пришёл к родителям после разбитого сердца. Goldie пишет сыну в тюрьму и говорит уже не столько о его ошибках, сколько о собственном отсутствии. Riz Ahmed вообще отказывается выдавать инструкцию: что значит быть мужчиной, сын решит сам.

Исследования действительно показывают связь между более традиционными нормами маскулинности — самодостаточностью, эмоциональным контролем — и худшим отношением к обращению за психологической помощью. А Cleary в интервью с 52 молодыми мужчинами после серьёзных попыток суицида показала, как эмоциональная дистанция между отцами и сыновьями может становиться частью обучения маскулинности.

Но, дочитав письма, я подумал о них через этику заботы (ethics of care) и отсутствии в них, как минимум, двух моментов.

У Joan Tronto забота — это не просто любить человека или иметь хорошие намерения. А про заметить потребности, взять за них ответственность и попытаться на них ответить. Но затем следует принципиально важный шаг: responsiveness. Как человек, о котором я забочусь, пережили мою заботу? Помогло ли то, что было сделано мною?

И вот этого момента в письмах почти нет.

Отцы много рассказывают сыновьям о любви, своих ошибках и о том, какими людьми им хотелось бы их видеть. Но мы не слышим сыновей. Поэтому к фразе “я всегда был рядом” хочется добавить вопрос сыну: “А ты чувствовал, что я был рядом?”

Но и это не все. Большинство советов остаются индивидуальными: будь добрым, уважай женщин, говори о чувствах. Но мальчик может научиться у отца уязвимости и утром снова оказаться в классе, компании друзей или интернете, где за эту уязвимость исключают из группы или чего похуже. Только некоторые отцы в письмах отмечают школы, закрытые молодёжные центры, бедность, отсутствие альтернатив.

Возможно, задача отца вообще не в том, чтобы предложить сыну более правильную модель маскулинности. И не только говорить сыну “я люблю тебя” и “я всегда рядом”, но спрашивать: “что тебе от меня нужно? чувствуешь ли ты эту заботу?” А затем смотреть шире: что происходит в школе, среди друзей, в интернете и других пространствах, где сын учится тому, за что мужчину принимают, а за что наказывают. И думать о том, как построить отношения и мир вокруг сына так, чтобы ему вообще не приходилось доказывать свою маскулинность.

“Прогрессивная” маскулинность нравится людям. Но нужна ли нам вообще новая версия маскулинности?

Когда мужчины отходят от традиционных норм — меньше демонстрируют жесткость, больше говорят о чувствах, поддерживают равенство и вовлекаются в заботу, — часто предполагается, что за это придется платить социальную цену: их будут считать менее “настоящими” мужчинами, менее привлекательными или менее компетентными.

Новое исследование проверяет, так ли это. Авторы называют альтернативный набор норм progressive masculinity: эмоциональная открытость, сотрудничество, поддержка гендерного равенства, чувствительность к структурному неравенству и отказ от жестких традиционных ролей.

Исследователи провели четыре эксперимента в Великобритании (N = 1272). В первых трех участникам показывали одного и того же мужчину — 38-летнего менеджера Уильяма — но описывали его либо как “традиционного” (стоический, конкурентный, независимый, настаивает на своем), либо как “прогрессивного” (чувствительный, поддерживающий, учитывает мнения других, склонен к сотрудничеству). В четвертом эксперименте убрали черты совсем: мужчина просто называл себя “traditional” или “progressive”. Результат оказался стабильным. Прогрессивного мужчину считали более теплым, желанным партнером, более вовлеченным отцом, более склонным поддерживать гендерное равенство и выражать эмоции. Традиционного — более вероятным кандидатом на сексуальные домогательства, насилие со стороны партнера и даже финансовое мошенничество. Мужчины и женщины в целом оценивали эти типажи одинаково.

Интересна тут и эмоциональная открытость. В дополнительных анализах именно она статистически объясняла часть связи между типом маскулинности и тем, насколько мужчину считали теплым, хорошим отцом или партнером. Но это пока механизм восприятия, а не доказательство того, что эмоционально открытые мужчины действительно ведут себя именно так.

Но тут у меня есть фундаментальное сомнение. Сама идея “прогрессивной маскулинности” мне не очень близка. Мы как будто заменяем инструкцию “настоящий мужчина должен быть сильным и независимым” на новую: “настоящий мужчина должен быть эмоциональным, заботливым и эгалитарным”. Hoffmann и Addis (2023) называют это реконструкцией маскулинности: содержание нормы меняется, но сама необходимость соответствовать некоторой “правильной” маскулинности остается. Альтернатива — деконструкция: сделать вопрос “достаточно ли я мужчина?” менее важным для поведения вообще. Они не утверждают, что реконструкция всегда бесполезна, но хорошо показывают ее фундаментальное ограничение.

И это важно здесь, хотя авторы про это ничего не пишут вообще. Исследование показывает не то, что прогрессивные мужчины действительно лучше себя ведут, а то, что мы ожидаем от них лучшего поведения. Более того, сами авторы признают возможный halo effect: набор прогрессивных характеристик изначально социально приятнее. Так что новость здесь, пожалуй, в том, что эмоциональность, забота и равенство, похоже, уже вовсе не обязательно делают мужчину социально менее приемлемым, как некоторым иногда кажется.

И, возможно, неслучайно именно сейчас появился мем про performative male — мужчину, который демонстративно собирает образ “правильного прогрессивного мужчины” из эмоциональности, феминистской чувствительности и культурных маркеров. В этом есть таки ирония: как только “прогрессивная маскулинность” превращается в узнаваемый социальный сценарий, ее тоже можно начать исполнять ради статуса и одобрения, а не потому, что сама необходимость доказывать свою маскулинность исчезла.

Инженеров учат решать проблемы. Но не всегда — разговаривать словами через рот

Представьте обычную командную работу на инженерном курсе. Один студент уверенно предлагает решение. Другой видит проблему, но молчит. Третий раздражён, потому что его идеи уже несколько раз проигнорировали. Все вроде бы коммуницируют, но и одновременно постепенно перестают понимать друг друга.

Инженерное образование часто предполагает, что навыки общения (да и вообще transferable skills) появятся сами собой: достаточно дать студентам групповой проект, и они каким-то образом научатся слушать, давать обратную связь, справляться с разногласиями и выстраивать отношения.

Но командная работа сама по себе этому не учит.

Именно поэтому вместе с коллегами мы написали главу Teaching Interpersonal Communication: Listening, Adaptive Communication and Interconnection Skills для нового SEFI Handbook on Teaching Transferable Competencies and Skills in Engineering.

Мы разбираем три навыка межличностной коммуникации, которым стоит учить вполне сознательно: слушать не только содержание, но и эмоциональные сигналы; адаптировать коммуникацию к разным людям и профессиональным перспективам; строить и поддерживать рабочие отношения.

Мы описывает не просто теорию. В главе — конкретные evidence-based рекоммендации, которые можно встроить в уже существующие занятия/тренинги/групповую работу: короткие практики активного слушания, работа с трудной обратной связью, поиск скрытых предположений в дискуссии, stakeholder mapping, упражнения на профессиональные связи, и другие. Многие из них занимают 10–20 минут.

Но есть ещё одна причина, почему нам хотелось написать именно такую главу. Инженерная среда нередко вознаграждает самодостаточность, конкуренцию, уверенность и эмоциональную сдержанность (я об этом писал год назад подробнее). На этом фоне признаться “я не знаю”, попросить помощи, заметить чужой дискомфорт или всерьёз отнестись к поддержанию отношений часто выглядит неинженерно.

Хотя на практике именно от этого часто зависит качество совместной работы.

Если вы учите студентов-инженеров (или уже работающих инженеров) коммуникации, загляните в нашу главу. И советую посмотреть весь Handbook: там много хороших практических материалов о том, как преподавать transferable skills не в абстракции, а внутри реального инженерного образования.

Если “угрожать” маскулинности, мужчина станет консервативнее? Не обязательно

В 2013 году вышло исследование с очень запоминающимся результатом. Мужчины проходили тест личности, а затем некоторым из них сообщали, что по результатам они оказались скорее фемининными. После этого они сильнее поддерживали войну, хуже относились к геям и чаще соглашались с идеями социального доминирования.

Объяснение было следующим: если мужчине дать почувствовать, что его маскулинность поставлена под сомнение, он начинает её доказывать, в том числе через политические позиции, культурно связанные с традиционной маскулинностью.

Эта работа стала очень влиятельной. Но есть, как говорится, нюанс: ключевые эксперименты включали всего около 40–50 мужчин.

Спустя больше десяти лет Gothreau и Haas решили проверить, повторится ли этот эффект в гораздо более серьёзном масштабе. Они провели эксперимент на 2774 американцах, включая более 2000 мужчин, отобранных так, чтобы выборка отражала население США. Мужчинам снова сообщали, что тест показывает у них фемининный профиль. Исследователи добавили и современные политические темы: отношение к трансгендерным людям, иммиграции, affirmative action для женщин, электромобилям.

Результат оказался довольно скучным, и именно поэтому важным.

Мужчины, чью маскулинность экспериментально поставили под сомнение, не стали заметно более консервативными. Не выросли ни поддержка войны, ни гомонегативность, ни социальное доминирование, ни традиционализм. Дополнительные проверки тоже не спасли первоначальную картину.

Но означает ли это, что вся теория прекарной маскулинности неверна? Нет. Скорее всего, она верна для некоторых мужчин, в некоторых ситуациях.

В новой работе с коллегой мы как раз посмотрели уже не на один эксперимент, а на всю доступную экспериментальную литературу на эту тему. И вместо вопроса есть ли эффект в среднем?, нам интересовал другой: насколько надёжно выглядит сама опубликованная история исследований?

Для понимания: представьте, что мы видим сотни результатов забегов, но в журнал преимущественно попадают спортсмены, которые пересекли определённую черту. Если прямо около этой черты неожиданно скапливается огромное количество “победителей”, возникает вопрос: а не отбираем ли мы для просмотра прежде всего удачные забеги?

Именно такой след мы обнаружили.

В опубликованных исследованиях около 51% результатов были “успешными”, однако статистическая модель оценивает, что без отбора удачных результатов эта доля могла бы быть ближе к 10%. А если взять уже опубликованные значимые результаты и провести очень похожие исследования снова, модель оценивает вероятность повторного “успеха” примерно в 38%.

Для меня главный вывод здесь: мы слишком быстро превратили красивый психологический механизм в универсальное объяснение мужской агрессии, политики и реакции на гендерное равенство. К сожалению, это происходит чаще, чем хотелось бы.

А чем сильнее теория выходит из лаборатории в общественные дебаты, тем важнее понимать не только то, насколько убедительно она звучит, но и насколько хорошо выдерживает повторную проверку.

Модель мужчины-кормильца “уволила” экономика, а не феминизм

У разговоров о проблемах молодых мужчин есть две знакомые крайности. Одни утверждают, что никаких особых проблем нет. Другие винят женщин и феминизм. Анализ от John Burn-Murdoch из Financial Times предлагает более убедительного подозреваемого: изменившийся рынок труда.

Промышленность десятилетиями обеспечивала мужчинам без высшего образования приличный заработок и статус кормильца. Но заводских рабочих мест становилось меньше, а росли главным образом интеллектуальные профессии и сфера заботы — здравоохранение, образование, персональные услуги. Первые требуют диплома, вторые по-прежнему воспринимаются как фемининные.

Автор рассмотрел положение людей 25–34 лет по гендеру и образованию. Он использовал американские данные о занятости с конца 1970-х, сравнил место четырёх групп в распределении заработков в США, Великобритании, Бельгии и Германии, а также изучил, сколько времени американские отцы тратят на детей и домашнюю работу относительно матерей.

В США занятость молодых мужчин без диплома в промышленности упала примерно на 20 процентных пунктов. Их общая занятость тоже снизилась, потому что рост профессиональных и медицинских вакансий почти ничего им не дал. Эти новые рабочие места достались преимущественно выпускникам вузов и женщинам.

В США, Великобритании, Бельгии и Германии мужчины без высшего образования оказались единственной группой, чьё относительное положение не было ни высоким, ни растущим. Это не значит, что они обязательно зарабатывают меньше всех: женщины без диплома часто всё ещё находятся ниже. Но женские позиции улучшались, а мужские — ухудшались.

Дома перемены идут в другую сторону. Если принять время матерей за 100, то отцы с дипломами проводят с детьми около 80, а отцы без дипломов — около 70. В домашней работе показатели составляют примерно 70 и 50 соответственно. Матери по-прежнему делают больше, но разрыв сокращается.

Как бы ни хотелось это проинтерпретировать через игру с нулевой суммой, в которой успех женщин произведён из поражения мужчин, это не она. Женщины не “отняли” хорошие рабочие места: исчезли сами рабочие места, на которых держалась прежняя модель рабочей маскулинности.

Нужно не возвращение в прошлое, а помощь мужчинам в освоении растущих профессий заботы: обучение, мужские ролевые модели, достойные зарплаты и борьба со стигмой “женской работы”. Семья уже показывает, что такое изменение возможно.

Ограничения: Это журналистский анализ, а не исследование, устанавливающее причинность. Отраслевые и семейные данные относятся к США, поэтому их нельзя автоматически переносить на другие страны. Место в распределении доходов смешивает изменения зарплат и занятости и ничего не говорит об абсолютном уровне жизни. А подсчёт часов не учитывает планирование быта, эмоциональную нагрузку и качество заботы.

Проблемы молодых мужчин без диплома реальны. И здесь главный поинт анализа соединяется с одним из прошлых постов. Выпадение из экономики означает не только потерю зарплаты и статуса. Вместе с работой могут исчезать круг общения, участие в сообществах и ощущение собственной нужности. Экономическая и социальная изоляция оказываются частями одного процесса: мужчин без диплома постепенно “сортируют наружу”.

Сегодня случилось то, о чём я давно мечтал.

Ко мне обратился руководитель педиатрического отделения одного европейского госпиталя с запросом поговорить с врачами его отделения об инцелах и маскулинистских сообществах.

Недавно к ним попал подросток, в речи которого было много идей и терминов из инцел- и маскулинистской среды. Врач заметил то, что часто сопровождает подобное погружение: социальную изоляцию, растущее недоверие к близким и альтернативным точкам зрения и, за всем этим, довольно серьёзное внутреннее неблагополучие.

И он же написал важную вещь: врачи пока слишком мало подготовлены к тому, чтобы распознавать такие случаи и понимать, как сопровождать этих подростков.

Я давно работаю с разными организациями, но обращение из госпиталя — впервые.

И меня ужасно радует сам факт, что есть врачи и руководители отделений, которые понимают: маносфера и радикальный маскулинизм — это не просто странные вещи из интернета. Это то, с чем специалисты могут столкнуться в своей практике — и к чему имеет смысл быть профессионально готовыми.

В общем, круто.

Молодые чаще bottom, старшие — top? Что показали 141 тысяча профилей

Представьте два профиля в гей-дейтинг-приложении. Одному мужчине 20, другому — за 40. У первого в графе sexual role с заметно большей вероятностью будет стоять Bottom. У второго — Top. А ещё вероятнее, что он вообще ничего там не укажет.

Таков результат недавно опубликованного исследования. Авторы получили анонимизированные данные 141156 активных пользователей Surge из 129 стран и посмотрели, как указанные сексуальные роли связаны с возрастом и регионом. В выборку включали пользователей 18–50+, поставивших хотя бы пять лайков; страны, где секс с человеком того же гендера криминализирован, исключили.

Что нашли:

Почти 69% пользователей вообще оставили графу роли пустой. Поэтому исследователи отдельно посмотрели на тех, кто всё-таки выбрал категорию. Среди них:

38.5% — Bottom
37.4% — Versatile
20.6% — Top
3.5% — Not Into Penetration.

Но с возрастом эта картина заметно менялась. Среди 18–21-летних больше половины указавших роль называли себя bottom. Затем доля bottom постепенно снижалась, а top — росла. Одновременно с возрастом мужчины всё чаще вообще не сообщали сексуальную роль.

Различия обнаружились и между регионами. Среди указавших роль Versatile был наиболее распространён в Европе и Океании, а Bottom — в Америке и Африке. Азия оказалась более равномерной по распределению ролей и имела самую высокую долю категории Not Into Penetration.

Почему мне кажется это интересным для разговора о маскулинности?

Потому что top и bottom — не просто описание сексуальной практики. В гей-культуре эти ярлыки исторически обросли гендерными значениями: активную позицию связывают с маскулинностью, властью и статусом, рецептивную — с фемининностью и подчинением. Более ранние исследования действительно находили bottom-shaming и попытки дистанцироваться от “женской роли”.

Поэтому возрастной паттерн, обнаруженный здесть авторами, вполне совместим с идеей, что молодым мужчинам проще публично идентифицироваться с рецептивной или более гибкой ролью. Но это пока именно интерпретация. Исследование не измеряло ни нормы маскулинности, ни стыд, ни отношение к гендерным ролям.

Ограничения: Ээто данные одного приложения, а не всех геев и бисексуальных мужчин. Sexual role — самоописание, а не реальное сексуальное поведение. Surge предлагал лишь несколько фиксированных категорий и, например, не имел отдельной категории Side. Данные собраны в один период времени: мы не знаем, меняются ли мужчины с возрастом или отличаются поколения.

Но один (хоть и не новый) вывод, который стоит забрать из этого исследования: сексуальная роль в профиле — это не только про секс. Это способ рассказать другим, каким мужчиной тебя следует увидеть.

Как превратить мужскую тревогу и уязвимость в подписку за $99

Представьте Илью. Вечером он ищет на YouTube или TikTok, как набрать мышечную массу. Первые ролики вполне полезны: сон, тренировки, дисциплина. Потом лента подкидывает другую мысль: дело не в программе тренировок, а в том, что женщины якобы выбирают только высоких и богатых, общество “объявило войну мужчинам”, а проявлять уязвимость — слабость. И тут же появляется решение: закрытое братство, курс по заработку, добавки или новая криптовалюта.

Илья — собирательный герой, но каждый элемент этой воронки описан в новом отчёте Reset Tech и Equimundo The Grift Economy. Авторы предлагают смотреть на т.н. маносферу не только как на набор идей, но и как на рынок, где продают иллюзию богатства и принадлежности.

Схема состоит из трёх этажей. Сначала — полезный или хотя бы безобидный контент о фитнесе, деньгах и знакомствах. Затем личную неудачу превращают в коллективную обиду и называют виноватых: женщин, феминизм, мигрантов, школы или “систему”. Наконец доверие монетизируют.

Один из примеров — The Real World Эндрю Тейта. При заявленных самим проектом 155 тысячах участников и цене $99 в месяц авторы оценивают возможную валовую выручку примерно в $184 млн в год. (Это не подтверждённая прибыль, а расчёт по самоотчёту и публичной цене.)

Другой маршрут — looksmaxxing: от ухода за кожей и спортзала к убеждению, что без “правильной” челюсти, роста или гормональных вмешательств мужчина обречён. В выборке из 216 аккаунтов на TikTok, Instagram и Facebook такой контент набрал суммарно 14.6 млрд просмотров. Важно: это просмотры, а не число людей.

Есть и т.н. “машина конфликта”: стримеры ссорятся, унижают гостей, режут скандал на десятки клипов, а зрители платят, чтобы их оскорбление прочитали в эфире. Даже бан может стать рекламой — аудитория уходит вслед за автором на другую площадку и покупает доступ уже там.

Важно: отчёт соединяет качественный анализ контента на восьми платформах, исследование looksmaxxing-аккаунтов, четыре фокус-группы с активно сидящими в сети мужчинами в США, открытые финансовые данные и предыдущие исследования. Он хорошо показывает устройство бизнеса, но не измеряет распространённость явления среди всех мужчин и не доказывает, что каждый молодой зритель проходит всю воронку. Фокус-группы не репрезентативны, охваты не равны уникальным пользователям, а часть доходов оценена или заявлена самими инфлюенсерами.

В этой истории самое неприятное не то, что Илья может поверить самоуверенному гуру. А то, что его реальные страхи — остаться без денег, любви, друзей и будущего — кто-то заранее разложил по рекламной воронке. Сначала ему скажут: “Я тебя понимаю”. Потом: “Ты проигрываешь”. И наконец: “Заплати — и станешь своим”.

Поэтому недостаточно спорить с Ильёй о “правильных” идеях. Ему нужны сообщества, где принадлежность не продаётся по подписке, помощь не требует найти врага, а маскулинность не измеряется челюстью, доходом и умением молчать о боли. А тем, кто торгует этой тревогой, пора предъявить счёт — финансовый и юридический.

Тревога молодых мужчин из-за денег и поиск ориентиров реальны. Проблема в индустрии, которая сначала усиливает нехватку, а затем продаёт лекарство. Поэтому авторы предлагают говорить не “вас радикализировали”, а “на вас зарабатывают”, и применять правила защиты потребителей, контроля опасных товаров и ответственности платформ

Счастье начинается там, где заканчивается “каждый сам за себя”

Рецепты счастья обычно адресуют отдельному человеку: позаботься о здоровье, доходе, отношениях, найди дело по душе. Но счастливые люди ещё не обязательно складываются в счастливое общество. Можно, например, самим не получать заметной эмоциональной выгоды от толерантности, и всё же чувствовать себя лучше, живя среди людей, которые не относятся к другим с предубеждением.

Недавно авторы проанализировали данные 97220 участников Всемирного исследования ценностей из 66 стран. Они проверили 234 социальных и психологических показателя и выделили 56, связанных со счастьем или удовлетворённостью жизнью. Многоуровневые модели позволили различить два пути: индивидуальный — качество моей жизни улучшает прежде всего моё благополучие — и коммунитарный, когда общественная среда делает лучше жизнь окружающих.

Показатели объединились в пять больших факторов: возможность самостоятельно выбирать, как жить; ценности Просвещения — права человека, демократия, равенство, наука; удовлетворение базовых нужд; эффективные и вызывающие доверие институты; тесные связи со “своими”.

Еда, жильё, здоровье и безопасность предсказуемо важны прежде всего для самого человека. А свобода выбора, равноправие и включённость работают главным образом как свойство среды. В среднем счастливее были общества, где принимают ЛГБТК+ людей и мигрантов, уважают права человека и реже считают мужчин лучшими политическими лидерами или руководителями бизнеса. Коммунитарный путь оказался сильнее связан с различиями в благополучии между странами, чем принцип пусть каждый сам устроит своё счастье.

Есть и парадокс. Близость к семье, соседям или своему городу поддерживает отдельного человека. Но там, где доверие слишком замыкается на своих, средний уровень счастья ниже: крепкое “мы” может усиливать недоверие к “ним”.

Исследование не измеряло маскулинность напрямую. Но его результаты приглашают иначе посмотреть на мужские сообщества. Поддержка и братство ценны, пока принадлежность не покупается ценой презрения к чужим, гомофобии или убеждения, что власть естественно принадлежит мужчинам. Инклюзивность — не только вопрос комфорта меньшинств. Это часть среды, в которой легче жить всем, включая мужчин, которым часто тесно в жёстких гендерных ролях.

Ограничения: Это корреляционные данные, в основном за 2018–2020 годы: они не доказывают, что толерантность или институты вызывают счастье. Африка представлена слабее других регионов; самооценки зависят от культуры; среднее по стране скрывает различия внутри неё. Наконец, пять факторов авторы сгруппировали постфактум, с неизбежной долей интерпретации.

Cексуальная ориентация, по всей видимости, оказывает влияние на то, насколько мы чувствуем себя связанными традиционными карьерными ожиданиями

Карьера редко является исключительно личным выбором. Наблюдая, что мужчины чаще работают в инженерии и IT, а женщины — в образовании, здравоохранении и социальной сфере, люди усваивают не только представления о том, кто где работает, но и нормы о том, кто где должен работать.

Для мужчин нарушение этих ожиданий может быть иметь следующие последствия: учителей начальной школы, медбратьев и социальных работников нередко считают недостаточно маскулинными, а иногда даже подозрительными. Однако большинство исследований карьерных гендерных норм изучало гетеросексуальных людей. Авторы недавней статьи предположили, что опыт выхода за пределы гетеронормативности может изменить и отношение к традиционной маскулинности.

В исследовании участвовали 18351 человек 17–30 лет из 119 университетов в 46 странах. Среди них 3318 человек были отнесены к группе LGB, а 15033 — к гетеросексуальной группе.

Участвующие оценивали:
— насколько им интересны профессии STEM — программирование, электротехника и машиностроение;
— насколько привлекательны профессии, связанные с заботой и образованием: медсестринское дело, социальная работа и преподавание в начальной школе;
— кого, по их мнению, общество считает подходящим для этих профессий;
— кого они сами считают подходящим для них.

Анализ учитывал возраст, социально-экономическое положение, курс обучения, специальность и различия между университетами и странами.

У гетеросексуальных участвующих карьерные интересы заметно соответствовали гендерным ожиданиям общества. Чем сильнее профессия воспринималась как подходящая для их гендера, тем выше был интерес к ней.

У LGB-участников эта связь была значительно слабее. Геи и бисексуальные мужчины чаще гетеросексуальных мужчин интересовались здравоохранением, образованием и социальной работой и несколько реже — STEM. Гендерный разрыв в интересе к STEM среди LGB-участников фактически исчез.

Более того, среди LGB-участников интерес к STEM немного снижался по мере того, как эта сфера воспринималась как нормативная для их гендера. Авторы интерпретируют это как возможное сопротивление гендерному предписанию, однако психологический протест напрямую не измерялся.

В контексте мужчин, исследование показывает, что маскулинность не одинаково регулирует карьерные желания всех мужчин. Необходимость переосмысливать нормы сексуальности и отношений может одновременно ослаблять власть нормы “мужчина должен выбирать мужскую профессию”.

Но свобода интересоваться профессией ещё не означает свободы работать в ней: мужчины в профессиях, связанных с заботой, по-прежнему могут сталкиваться с санкциями за недостаточную маскулинность.

Ограничения: Это одномоментный опрос студентов, а не исследование реальных карьерных траекторий. Разные сексуальные идентичности объединили в одну категорию; туда вошли и преимущественно гетеросексуальные участники. Трансгендерную идентичность отдельно не измеряли.

“Это ты — большой парень у стойки? Иди домой”

Fantasy приехал на свидание на автобусе и ждал мужчину в пабе. Тот подъехал, увидел его из машины — и сразу развернулся. Через несколько минут пришло сообщение: “Это ты, большой парень у стойки?” Fantasy ответил, что да. “Иди домой”.

Внешность оказалась достаточной причиной, чтобы не заходить внутрь и даже не отказать лицом к лицу. “Это было довольно унизительно”, — вспоминал Fantasy.

В гей-среде сексуально привлекательным чаще считается молодое, худое, мускулистое и маскулинное тело — нередко белое. Толстые, волосатые и более взрослые мужчины оказываются внизу этой иерархии. Но обязательно ли желание подчиняется одним и тем же правилам?

Чтобы это выяснить, Уэсли Грей почти год провёл внутри bear-сообщества Мельбурна. С октября 2023-го по август 2024-го он посетил более 40 мероприятий (почти 156 часов наблюдений). Ещё он провёл 15 интервью с 16 участниками и изучил фотографии, соцсети и документы организации.

В одном из интервью другой участник вспомнил, как впервые снял футболку на bear-вечеринке. До этого он даже плавал в футболке, лишь бы не показывать тело. Сначала пришлось выпить для храбрости. Затем он заметил: люди действительно смотрят — но уже иначе. Мужчины подходили знакомиться и давали понять, что им нравится увиденное.

Грей называет происходящее спектаклем желания. На конкурсах Mr Bear участники выходили на сцену в белье, шутили о сексе и разыгрывали эротические номера. Чем откровеннее становилось выступление, тем громче реагировал зал. На underbear-вечеринках посетители должны были раздеться до белья; прикосновения, флирт и секс становились частью общего пространства.

Так bear-тело превращалось из того, что полагается скрывать, в то, что выставляют напоказ. На него смотрели, ему аплодировали, его касались. Желание получало зрителей — и становилось социальным фактом.

В этом и заключается, пожалуй, самый интересный вывод исследования. Желанность не хранится внутри тела как неизменная характеристика. Она возникает между людьми: из повторяющихся взглядов, прикосновений, образов, практик и правил конкретного места. Если определённые тела постоянно показывают как эротические, желать их становится социально возможным.

При этом bear-пространство не оказалось утопией. Белизна кожи по-прежнему воспринималась как норма, транс-участник конкурса столкнулся с сопротивлением, а цисгендерность и мускулистость сохраняли ценность. Исследование описывает только одну мельбурнскую организацию и не позволяет судить обо всех bears или о влиянии таких практик на психическое здоровье.

Сообщество может переписать правила желания. Но старые иерархии не исчезают от одной вечеринки, даже если на ней наконец разрешено снять футболку.

Фантастическая статья. Крайне рекомендую прочитать целиком.

Ловушка кормильца: почему безработица особенно бьёт по отцам

Обычно исследования родительства показывают асимметрию: отцовство чаще связано с более высоким благополучием, чем материнство. Но, конечно, это не потому что мужчины лучше созданы для родительства, скорее потому что социальные роли устроены по-разному. Для отцов работа часто засчитывается как часть хорошего родительства: обеспечиваешь семью = выполняешь отцовскую роль. Для матерей оплачиваемая работа чаще воспринимается как отдельная, а иногда и конкурирующая с заботой роль.

Новая статья показывает: эта картина переворачивается, когда человек теряет работу. Авторы предполагают, что безработица для отцов бьёт не только по профессиональной идентичности, но и по ощущению себя хорошим родителем.

Авторы провели три исследования. В первом они проанализировали лонгитюдные данные жителей Нью-Джерси в США, получавших пособие по безработице во время Великой рецессии. Во втором использовали большую репрезентативную выборку американцев из Gallup-Healthways Well-Being Index. В третьем эксперименте работающих родителей просили представить либо потерю работы, либо обычные ближайшие месяцы на работе.

Среди безработных людей родительство было связано с более высокой удовлетворённостью жизнью у женщин, но с более низкой — у мужчин. Во втором исследовании этот паттерн повторился: отцовство выглядело психологически выгодным скорее тогда, когда мужчины были трудоустроены. Когда работы не было, преимущество исчезало или разворачивалось в другую сторону.

Эксперимент помог понять механизм. Отцы чаще матерей соглашались с идеей, что работа необходима, чтобы быть хорошим родителем. А чем сильнее человек связывал хорошее родительство с оплачиваемой работой, тем сильнее воображаемая потеря работы снижала его ожидаемую удовлетворённость жизнью.

Выходит, что: да, от роли кормильца мужчины могут получать статус и признание. Но эта же роль делает их уязвимыми: если работа исчезает из-за кризиса, увольнения или рынка труда, мужчина может переживать это не просто как экономическую проблему, а как провал в отцовстве.

Ограничения: Эффекты были небольшими. В данных не всегда было понятно, живут ли дети с родителями, как устроены партнёрства и применимы ли результаты к парам одного гендера. Третье исследование использовало воображаемую потерю работы, а не реальную.

Общий вывод авторов: если мы хотим поддерживать отцов, нужно расширять саму идею “хорошего отца”. Очевидно, что отец — это не только зарплата. Это забота, присутствие, эмоциональная доступность и отношения, которые не должны обнуляться вместе с трудовым контрактом.

Online-свидание может быть не хуже обычного. Но мы часто в это не верим

Есть устойчивое ощущение, что ‘настоящее’ свидание должно быть офлайн: кафе, прогулка, случайные касания, химия, тело в пространстве. А Онлайн, например, Zoom — это что-то временное, неловкое, почти рабочее. Особенно если речь не о продолжении уже существующих отношений, а о первом свидании с незнакомым человеком.

Одно исследование проверило именно это: действительно ли виртуальные свидания хуже очных или мы просто плохо предсказываем, как они пройдут?

Сначала 161 участвующих попросили представить два слепых первых свидания: одно вживую, другое по Zoom. В обоих сценариях они должны были вообразить, что стараются произвести хорошее впечатление, рассказывают истории из жизни и смеются. Затем участвующие оценивали, насколько хорошим будет свидание.

Результат был ожидаемый: люди думали, что очное свидание будет длиться почти вдвое дольше, будет приятнее, вызовет больше притяжения и с большей вероятностью приведёт ко второй встрече.

Но дальше авторы посмотрели не на фантазии, а на реальные данные: 4542 слепых свидания, организованных американским сервисом знакомств с октября 2023 по январь 2024 года. Большинство проходили очно, часть — по Zoom.

Да, очные свидания действительно длились примерно вдвое дольше: в среднем 2.14 часа vs. 1.04 часа у Zoom-свиданий. Но почти всё остальное оказалось удивительно похожим. Люди не оценивали очные свидания как более приятные, не сообщали о большем притяжении и не считали партнёров/ш более подходящими. Более того, после Zoom-свиданий участвующие даже чуть чаще соглашались на вторую встречу.

Иными словами: люди ожидали, что Zoom будет заметно хуже. Реальные свидания этого не подтвердили.

Что это значит?
Авторы предлагают следующую интерпретацию: виртуальное первое свидание может быть недооценённым способом исследовать потенциального партнёра/шу. Оно короче, требует меньше логистики и, судя по этим данным, даёт примерно сопоставимое первое впечатление.

Здесь есть интересная связь с маскулинностью (в гетеро отношениях). Для многих мужчин свидание часто связано с ожиданием уверенного исполнения: выбрать место, вести разговор, показать харизму, не выглядеть неловким. Виртуальный формат может снижать часть этого давления. Он не отменяет уязвимость первого контакта, но делает её менее сценической: меньше затрат, меньше телесной тревоги, меньше необходимости разыгрывать идеальное свидание.

Ограничения: Это не эксперимент с рандомным распределением: люди попадали на Zoom-свидания по практическим причинам. Выборка — пользователи платного matchmaking-сервиса в США. И исследование не показывает, что Zoom лучше очных встреч. Скорее, оно показывает, что наше презрение к виртуальным свиданиям может быть сильнее, чем реальные различия между форматами.

Иногда ненастоящее свидание оказывается вполне настоящим.

Что может остановить мужчин от непрошеных сексуальных сообщений?

Дейтинг-приложения давно стали обычной частью романтической жизни. Но вместе с доступом к новым людям они расширили и пространство для старых проблем: навязчивости, сексуального давления, непрошеных фото и сообщений.

И это не гендерно-нейтральная история. Женщины гораздо чаще получают нежелательные сексуальные сообщения, а мужчины гораздо чаще их отправляют. Обычно платформы предлагают решение уже пост-фактум: пожаловаться, заблокировать, пожаловаться ещё раз. То есть работу по безопасности снова делает тот, кому уже неприятно.

Авторы эксперимента спросили: можно ли вмешаться раньше — до того, как мужчина нажал “отправить”?

В онлайн-эксперименте участвовали 5009 взрослых людей из Великобритании. Мужчинам показывали потенциально нежелательное сообщение в контексте дейтинг-чата и рандомно давали один из трёх “тормозящих” промптов.

1. Предупреждение: сообщение может быть inappropriate, вы уверены?

2. Объяснение “разрыва восприятия”: то, что отправитель считает флиртом или шуткой, другой человек может воспринять как неприятное.

3. Личные границы: этот человек указал, что не хочет сексуальных или explicit-комментариев в начале общения.

Лучше всего сработал именно третий вариант. После напоминания о личной границе 66% мужчин сказали, что отредактировали бы сообщение. В условиях предупреждения и “разрыва восприятия” таких было 59–60%. Разница не гигантская, но заметная: примерно +7 процентных пунктов.

Почему это важно?
Потому что “не нарушай правило платформы” и “не переходи границу этого человека” — не одно и то же. Первое звучит как бюрократия. Второе возвращает в кадр адресата: живого человека, у которого есть предпочтения, дискомфорт и право не получать сексуализированное внимание.

Часто проблема не в том, что мужчины “не знают”, что сексуальное сообщение может быть нежеланным. Иногда они знают, но интерпретируют ситуацию через сценарий настойчивости: рискни, продави неловкость, покажи уверенность. Промпт с личной границей таргетит именно этот сценарий. Он делает отказ не абстрактным, а уже данным.

Важно: Это был гипотетический эксперимент, не реальное приложение. Намерение отредактировать сообщение — не то же самое, что реальное поведение. И даже лучший промпт оставил примерно треть участников, которые всё равно отправили бы сообщение без изменений или прекратили бы разговор.

Знание того, что подсказка меняет поведение, — это хороший первый шаг. Но это работает только в том случае, если пользователи готовы голосовать пальцами, выбирая приложения с такими функциями. Авторы задали этот вопрос всем 5009 участникам напрямую.

На вопрос о том, присоединятся ли они к приложению с такими функциями, средний ответ находился между “маловероятно” и “возможно”. Тем не менее, рейтинг соответствовал результатам поведенческих исследований, где сообщение о личных границах оказалось на первом месте.

Дизайн помогает, но и он не магия. Он, вероятно, работает для тех, кто колеблется, ошибается в интерпретации или не думает о границах. А для тех, кто намеренно игнорирует дискомфорт другого человека, одного всплывающего окна явно мало.

Половина молодых мужчин в Швейцарии обеспокоены тем, что “настоящие мужчины” все чаще оказываются на обочине общества

Иногда мне хочется верить, что нормы маскулинности ослабевают, а потом я попадаю на мероприятие, где старшие коллеги делятся сексистскими комментариями без оглядки, а вишенкой на торте потом я вижу долгожданный отчет, который тоже не внушает надежды. (Пару лет назад я помогал придумывать дизайн этого опроса).

В Швейцарии вышел большой доклад Männlichkeit im Wandel (пресс-релиз на англ) о маскулинности, сексуальности, отношениях и насилии. Его сделали коллеги männer.ch вместе с коллегами в Университете Цюриха.

Авторы разослали приглашения 20525 людям от 18 до 64 лет, живущим в Швейцарии. Адреса взяли через Федеральное статистическое ведомство. В анализ вошли 6138 мужчин (вышла +/- репрезентативная выборка). Мужчин специально опросили больше, чем женщин, потому что исследование фокусируется на мужских установках. Затем данные взвесили по гендеру, возрасту и языковому региону. (Люди с высшим образованием в выборке представлены чаще, чем в населении.) Так как жесткие маскулинные установки обычно ниже у людей с более высоким образованием.

В центре отчета стоит т.н. фактор M. Это общий показатель, который авторы собрали из восьми шкал. Он показывает, насколько человек держится за жесткую, доминантную и оборонительную модель маскулинности.

Туда входят установки вроде: мужчина должен быть главным в семье; иногда насилие необходимо; настоящий мужчина должен добиваться уважения силой; женщинам лучше заниматься домом и детьми; женщины используют сексуальность, чтобы манипулировать мужчинами; гей не является “настоящим мужчиной”; в Швейцарии слишком далеко зашли с толерантностью к LGBTQIA+; “настоящих мужчин” сегодня все больше отодвигают на край общества.

Авторы проверили, связаны ли эти установки между собой. Оказалось, что да. Поддержка мужского доминирования, оправдание насилия, сексизм, мизогиния, гомофобия, квирнегативность и ощущение угрозы для “настоящей маскулинности” статистически идут вместе.

Что показали цифры

Среди мужчин 18-24 лет 31% попали в группу с высокими значениями фактора M. Среди всех мужчин таких 20%, среди женщин 7%.

Почти каждый второй молодой мужчина в Швейцарии беспокоится, что “настоящих мужчин” все больше отодвигают на край общества. 47.7% мужчин 18-24 лет согласны с фразой “иногда насилие необходимо”. Среди мужчин старше 25 лет таких 25.5%.

Среди молодых мужчин 18-24 лет с профессиональным образованием 47% попадают в группу с высоким значением фпктора М. У мужчин с университетским или прикладным высшим образованием этот показатель заметно ниже.

Мужчины с высокими значениями чаще поддерживают традиционное разделение ролей, авторитарное воспитание и идею, что мальчиков и девочек нужно воспитывать по-разному. Также фактор M связан с большей вероятностью переживать и применять насилие в паре. Особенно сильный сигнал дают мизогинные установки.

38.6% молодых мужчин не имели секса за последний год, больше половины из них хотели бы, чтобы он был. 47.5% смотрят порно минимум раз в неделю. 4.9% платили за сексуальные услуги за последний год. В high-score группе по фактору M среди молодых мужчин сексуальные услуги использовал каждый второй.

Т.к. данные собраны в один момент времени, нельзя сказать, молодые мужчины перерастут эти установки или мы видим новый сдвиг.

В общем, разговор о маскулинности нужен уже в школе. И начинать его нужно раньше, чем мальчики услышат от алгоритмов, что равенство украло у них будущее.

Если читаете на немецком, посмотрите полный отчет.

Кризис маскулинности, который длится уже 150 лет

Иногда кажется, что именно сегодня о “кризисе” мужчин говорят особенно много. Мужчины одиноки. Мальчики хуже учатся. Мужчины теряют статус. Женщины стали слишком успешными. Школы слишком феминизированы. Настоящих мужчин больше не осталось.

Если вам кажется, что это новая проблема, то спешу вас успокоить или разочаровать: примерно то же самое писали в газетах 1880-х годов.

Я уже показывал подборку заголовков из англоязычной прессы: в 1886, 1893, 1902, 1925, 1950, 1977, 1984, 1997, 2004 и 2020 годах журналисты и общественные комментаторы переживали, что мужчины становятся слишком мягкими, слабыми, зависимыми или фемининными.

В викторианскую эпоху причиной “упадка мужчин” считали индустриализацию и городскую жизнь. Мужчины якобы перестали закаляться физическим трудом и стали слишком комфортно жить. В ответ появились движения вроде Muscular Christianity, продвигавшие спорт, дисциплину и физическую силу.

После Первой мировой войны говорили, что общество меняется слишком быстро, а женщины получают слишком много самостоятельности. После Второй мировой — что мужчины не справляются с ролью кормильца семьи. В 1970–1980-е годы тревоги связали с деиндустриализацией и успехами феминизма. В 1990-е обсуждали, не стал ли мужчина слишком чувствительным. Сегодня эту нишу заняли инфлюенсеры маносферы, обещающие вернуть мужчинам утраченную власть и контроль.

Меняются декорации, но сценарий остаётся.

Многие проблемы мужчин безусловно существуют и реальны. Мужчины чаще совершают суицид, реже обращаются за психологической помощью, чаще умирают от рискованного поведения. Некоторые группы мальчиков действительно испытывают трудности в образовании.

Но проблема в том, что риторика кризиса обычно объясняет всё исключительно гендером. Вместо вопроса “какие мужчины и при каких условиях сталкиваются с трудностями?” появляется абстрактное утверждение “мужчины в кризисе”.

В результате за общей категорией мужчины исчезают различия между классами, этническими группами, сексуальностью, регионами и жизненными обстоятельствами. Например, образовательные трудности часто сильнее связаны с бедностью и социальным происхождением, чем с гендерном как таковым.

Что если вместо вопроса о том, находится ли маскулинность в кризисе, мы зададим вопрос, ​​какие виды маскулинности возникают? Может быть, мы могли бы спросить, кому выгодно называть их кризисом? Что если мы перестанем рассматривать гендер как соревнование и начнем сосредотачиваться на том, как поддержать всех молодых людей, включая мальчиков, в их стремлении преуспеть в быстро меняющемся мире?

История показывает любопытную закономерность: почти каждое поколение уверено, что именно оно стало свидетелем беспрецедентного кризиса мужчин. И почти каждое поколение ошибается в том, что этот кризис якобы возник впервые.

Когда хочется, кажется, что и тебя хотят

Представьте сцену: вам кто-то нравится, вы начинаете разговор, человек вроде улыбается, отвечает, не убегает. И дальше возникает внутренний голос: Это флирт? Вежливость? Интерес? Или это я просто хочу, чтобы это был интерес?

Новое исследование как раз про этот момент. Их вопрос: что делает сексуальное возбуждение с нашей способностью замечать признаки отказа?

Сексуальное желание часто помогает людям сближаться. Оно толкает нас к контакту, делает потенциального партнёра привлекательнее, снижает страх неловкости. Без этого многие знакомства, возможно, вообще не начались бы.

Но есть обратная сторона: начало романтического контакта почти всегда туманно. Люди далеко не всегда сразу говорят: да, я сексуально заинтересован(а) или нет, пожалуйста, не продолжай. Чаще всё происходит в полутонах. А полутона — отличная почва для самообмана.

Авторы провели четыре эксперимента с студентами, не состоящими в отношениях. Участвующие сначала смотрели либо эротическое видео, либо неэротическое видео с близким, но несексуальным взаимодействием пары. Затем им говорили, что они будут переписываться онлайн с другим участником. На деле это был заранее подготовленный собеседник или собеседница с привлекательной фотографией и scripted ответами.

В первых трёх исследованиях партнёр/ша давал(а) смешанные сигналы: где-то тепло, где-то неопределённо, где-то почти отстранённо. В четвёртом исследовании отказ был уже прямым: Ты приятный человек, но я ищу что-то другое.

Когда сигналы были неоднозначными, сексуально возбуждённые участвующие чаще думали, что собеседник/ца сексуально заинтересован(а) в них. В некоторых условиях они также чаще видели романтический интерес. Механизм выглядел так: возбуждение делало другого человека более желанным, а дальше включалась логика если он/она мне так нравится, возможно, это взаимно.

Показательно одно сравнение: после эротического видео 74.6% участвующих решили, что собеседник/ца хотел(а) бы с ними встретиться, vs. 44.6% в контрольной группе.

Но когда отказ был ясным, эффект исчезал. Возбуждение не превращало прямое “нет” в “да”. Оно работало именно там, где оставалась щель для надежды.

Иными словами, такого рода туннельное мышление может дать людям необходимый оптимизм для преодоления страха быть отвергнутыми при первоначальном знакомстве.

В самих экспериментах авторы не нашли гендерных различий. Но в реальной жизни эта ошибка может соединяться с нормами маскулинности: добивайся, будь настойчивым, нет — это просто игра, если отступил, значит слабый. И вот тут когнитивное искажение перестаёт быть просто неловкостью. Оно может стать давлением.

Что это значит?
Желание помогает нам рисковать и подходить к людям. Но оно же может заставить видеть не реальность, а свою надежду. Поэтому хорошее правило для серой зоны: если сигнал неоднозначный, это не повод давить сильнее. Это повод замедлиться и проверить, есть ли взаимность.

Ограничения: Это лабораторные эксперименты, в основном с гетеросексуальными студентами, короткими онлайн-чатами и искусственными сценариями. Мы пока не знаем, как это работает в дейтинговых приложениях, барах, долгих отношениях или более разнообразных выборках.

Но вывод потенциально интересный и важный для реальных сцен: возбуждение не обязательно делает нас слепыми к отказу. Скорее, оно делает надежду убедительнее там, где отказ не произнесён достаточно ясно.

“Гей может быть маскулинным, но маскулинный мужчина не может быть геем.”

Мне очень нравится одна статья про конструирование маскулинности геев. Во-первых, авторы использовали качественные методы, а значит никаких шкал (которые часто полезны, но редко помогают именно в концептуальном формулировании феномена). Во-вторых, она правда добавляет знание о том, как мужчины-геи конструируют маскулинность.

Как ни странно, но в исследованиях маскулинности любят концепцию “символического капитала” Бурдье, которая перекочевала в “маскулинный капитал”. Это то, что мужчины “получают”, когда демонстрируют стереотипно маскулинные черты и поведение. Ну, например, атлетичное тело, демонстрация гетеросексуального поведения.

Отправная точка этой статьи как раз в том, что помещенные в дискурс гегемонной маскулинности, геи, обеспокоенные тем, чтобы их воспринимали как традиционно маскулинных, могут участвовать в некоторых стереотипно маскулинных формах поведения, чтобы “приобрести” этот самый капитал.

Что авторы узнали в этом исследовании?

1. Как геи, так и гетеро участники высказали предположение, что мужчины-геи могут накапливать капитал в традиционно мужских сферах, таких как атлетизм и мускулатура, чтобы “компенсировать“ то, что они геи.

2. Роль в анальном сексе тоже оказалась важной. (Вообще, далеко не все геи занимаются анальным сексом.) Мужчины-геи предположили, что именно из-за гетеронормативного сексуального дискурса “быть активом” воспринимается как “маскулинное”, а “быть пассивом” — как фемининное. “Пассивность” в сексе позиционируется в противоположность маскулинности из-за своего символического сходства с “ролью женщины” в гетеросексуальном вагинальном сексе. (На эту тему, кстати, я уже писал тут.)

3. Тем не менее, Бурдье предполагал, что ценность капитала варьируется в разных областях, где он производится и разворачивается. То есть, геи могут создавать и поддерживать маскулинную идентичность, приемлемую для гетеро культуры, и одновременно управлять альтернативной маскулинностью, которая ценится в гей-культуре. Например, как заметил один гей-участник, бывают случаи, когда проявление более фемининного может помочь в привлечении сексуального партнера, который предпочитает мужчин с такими характеристиками.

4. Доминирующий дискурс, создаваемый геями и гетеро участниками, строил маскулинность в иерархическом порядке, позиционируя геев как “подчиненных” из-за связи между гомосексуальностью и фемининностью. Этот дискурс дает геям две возможности: попытаться улучшить свое положение в гендерном порядке путем поиска капитала в традиционно мужских сферах; или отвергнуть маскулинностью в ее ортодоксальной, гегемонной форме.

5. С одной стороны, гетеро мужчины и женщины отмечали, что т.к. гомосексуальность обычно обозначается в противовес маскулинности, то они не “ожидают” от геев демонстрации маскулинности. Что означает, в общем-то, если маскулинность не имеет значения, то гомосексуальность не означает ее потерю.

6. С другой стороны, мужчины-геи отмечали собственную иерархию маскулинностей в среде геев. Например, т.н. “Jock” (представьте Дэвида Бэтхема) отмечались как наиболее маскулинные, а т.н. “Twink” (представьте молодого Бибера) — как наименее маскулинные. А вот “Bear“ (представьте Зака Галифианакиса), например, выглядят очень маскулинно, однако, с точки зрения “капитала”, им предоставляется гибкость, в том числе вести себя фемининно. Однако до конца не ясно, как функционирует “маскулинный капитал” в среде геев.

В общем, самое главное: гей-маскулинность не всегда рассматривается как единое целое: существует множество возможных маскулинностей среди геев, так же, как и у гетеросексуальных мужчин.

Более частая эякуляция может улучшать качество спермы

О женской фертильности часто говорят через метафору ‘тикающих часиков’: яйцеклетки формируются рано, и возраст женщины тесно связан с возрастом её яйцеклеток. С мужской фертильностью всё иначе. Сперматозоиды производятся постоянно, начиная с пубертата, а затем какое-то время хранятся в репродуктивном тракте до эякуляции.

Отсюда практический совет, который многие слышали: перед попыткой зачатия или сдачей спермы лучше несколько дней воздерживаться, чтобы накопить больше сперматозоидов. В этом есть логика: воздержание действительно может увеличить их количество. Но новое исследование напоминает, что количество не равно качество.

Авторы новой статьи провели мета-анализ: собрали данные 115 исследований с участием почти 55 тысяч мужчин из 31 страны. Отдельно они проанализировали 56 исследований на животных — 30 видов, включая птиц, млекопитающих, рептилий и насекомых.

Их интересовал не возраст мужчины как таковой, а возраст уже произведённой спермы: что происходит, когда зрелые сперматозоиды дольше хранятся до эякуляции или оплодотворения.

Что нашли?

У мужчин более длительное воздержание было связано с ухудшением ряда показателей качества спермы. В среднем снижались подвижность и жизнеспособность сперматозоидов, а повреждение ДНК и окислительный стресс, наоборот, увеличивались.

У животных картина была похожей: хранение спермы — у самцов до спаривания или у самок после спаривания — в среднем ухудшало репродуктивные показатели, включая подвижность, жизнеспособность, успех оплодотворения и качество эмбрионов.

Механизм кажется интуитивным. Сперматозоиды — активные клетки с ограниченными энергетическими ресурсами и слабой способностью к ремонту повреждений. Пока они ждут, они могут накапливать повреждения, буквально биологически так сказать ржаветь из-за окислительного стресса и постепенно терять энергию.

Главный вывод: если цель — получить сперму максимально высокого качества для зачатия или процедур вроде ЭКО/ИКСИ, очень длительное воздержание может быть не оптимальной стратегией.

Это также интересно эволюционно. У некоторых животных самцы спонтанно избавляются от старой спермы. У приматов мастурбация может быть одним из способов обновления эякулята — возможная биологическая функция.

Ограничения: Эффект у мужчин был статистически значимым, но слабым. Количество сперматозоидов тоже важно, а короткое воздержание может снижать объём эякулята. Поэтому оптимальный интервал зависит от цели: нужно ли максимизировать количество, качество или их баланс.

И, конечно, фертильность не сводится к частоте эякуляции. На неё влияют возраст, здоровье, стресс, инфекции, среда, образ жизни и медицинские факторы. Но это исследование добавляет новую деталь: у спермы тоже может быть свой срок годности.

Почему в больших городах меньше детей?

(и секса, но про это как-нибудь в другой раз)

В медиа падение рождаемости иногда обсуждают так, будто люди просто стали индивидуалистичнее, не хотят ответственности или слишком заняты карьерой. Недавно я увидел исследование, которое предлагает менее морализаторское объяснение: важны плотность населения, деньги и гендерные ожидания.

Авторы опираются на life history theory: организмы распределяют ограниченные ресурсы между выживанием, ростом и размножением. У людей детей обычно немного, зато вложения в них огромные. В современных городах это особенно заметно: жильё, образование, конкуренция, статус, время, психологическая нагрузка. Чем плотнее среда, тем сильнее ощущение конкуренции — и тем рациональнее может казаться стратегия меньше детей, но больше инвестиций в каждого.

Исследователи проанализировали данные более 4.4 млн пользователей онлайн-дейтинг платформ из 317 регионов в 23 странах. Они смотрели, как число детей связано с плотностью населения региона, субъективным уровнем дохода, полом, образованием, возрастом, ВВП и экономическим неравенством.

Главный результат: в более плотно населённых регионах люди сообщали о меньшем числе детей. Но доход менял эту связь. У людей с более высоким доходом негативная связь между плотностью населения и числом детей была слабее. Проще говоря, деньги частично смягчали давление большого города.

Особенно заметно это было у мужчин. Среди мужчин с низким доходом высокая плотность населения сильнее всего предсказывала меньшее число детей. У мужчин с высоким доходом этот эффект исчезал.

Один из авторов в соц. сетях назвал это “Musk Effect”. Можно посмотреть на знаменитых людей как на иллюстрацию: Илон Маск, Джейкоб Рис-Могг или Борис Джонсон — очень заметные, почти карикатурные примеры более общего паттерна. Богатые и статусные мужчины, даже живя в больших городах, могут иметь гораздо больше детей, чем в среднем.

Что это может значить? Несмотря на фрейм эволюционной биологии, исследование хорошо показывает, как социальная среда входит в самые интимные решения людей. Для мужчин рождение детей связано не только с желанием семьи, но и с ожиданием быть успешным: иметь ресурсы, статус, стабильность, жильё, способность обеспечивать.

Традиционная маскулинность часто превращает отцовство в соревнование состоятельности. Мужчина должен не просто хотеть детей, нет, он должен доказать, что потянет. В дорогом и конкурентном городе это становится жёстче. Поэтому дело не только в личном выборе, но и в социальной архитектуре: кто может позволить себе семью, а кто всё время должен сначала стать достаточно успешным.

Ограничения: это не репрезентативная выборка. Число детей — самоотчёт, доход — субъективная оценка. Дизайн исследования не позволяет уверенно утверждать, что плотность населения вызывает снижение рождаемости. И, конечно, за категориями “мужчины” и “женщины” скрываются разные классовые, культурные и семейные контексты.

И снова: если государства (или кто угодно) хотят больше семей с детьми, недостаточно призывать людей рожать. Нужно снижать цену родительства.