Если “угрожать” маскулинности, мужчина станет консервативнее? Не обязательно

В 2013 году вышло исследование с очень запоминающимся результатом. Мужчины проходили тест личности, а затем некоторым из них сообщали, что по результатам они оказались скорее фемининными. После этого они сильнее поддерживали войну, хуже относились к геям и чаще соглашались с идеями социального доминирования.

Объяснение было следующим: если мужчине дать почувствовать, что его маскулинность поставлена под сомнение, он начинает её доказывать, в том числе через политические позиции, культурно связанные с традиционной маскулинностью.

Эта работа стала очень влиятельной. Но есть, как говорится, нюанс: ключевые эксперименты включали всего около 40–50 мужчин.

Спустя больше десяти лет Gothreau и Haas решили проверить, повторится ли этот эффект в гораздо более серьёзном масштабе. Они провели эксперимент на 2774 американцах, включая более 2000 мужчин, отобранных так, чтобы выборка отражала население США. Мужчинам снова сообщали, что тест показывает у них фемининный профиль. Исследователи добавили и современные политические темы: отношение к трансгендерным людям, иммиграции, affirmative action для женщин, электромобилям.

Результат оказался довольно скучным, и именно поэтому важным.

Мужчины, чью маскулинность экспериментально поставили под сомнение, не стали заметно более консервативными. Не выросли ни поддержка войны, ни гомонегативность, ни социальное доминирование, ни традиционализм. Дополнительные проверки тоже не спасли первоначальную картину.

Но означает ли это, что вся теория прекарной маскулинности неверна? Нет. Скорее всего, она верна для некоторых мужчин, в некоторых ситуациях.

В новой работе с коллегой мы как раз посмотрели уже не на один эксперимент, а на всю доступную экспериментальную литературу на эту тему. И вместо вопроса есть ли эффект в среднем?, нам интересовал другой: насколько надёжно выглядит сама опубликованная история исследований?

Для понимания: представьте, что мы видим сотни результатов забегов, но в журнал преимущественно попадают спортсмены, которые пересекли определённую черту. Если прямо около этой черты неожиданно скапливается огромное количество “победителей”, возникает вопрос: а не отбираем ли мы для просмотра прежде всего удачные забеги?

Именно такой след мы обнаружили.

В опубликованных исследованиях около 51% результатов были “успешными”, однако статистическая модель оценивает, что без отбора удачных результатов эта доля могла бы быть ближе к 10%. А если взять уже опубликованные значимые результаты и провести очень похожие исследования снова, модель оценивает вероятность повторного “успеха” примерно в 38%.

Для меня главный вывод здесь: мы слишком быстро превратили красивый психологический механизм в универсальное объяснение мужской агрессии, политики и реакции на гендерное равенство. К сожалению, это происходит чаще, чем хотелось бы.

А чем сильнее теория выходит из лаборатории в общественные дебаты, тем важнее понимать не только то, насколько убедительно она звучит, но и насколько хорошо выдерживает повторную проверку.