Бирки от чая🍺🪓

В его палате окон нет — теперь он старается как можно чаще не спать. Сидит в столовой, молча, и смотрит в окно — санитары лишь махнули рукой, лишь иногда силой уводя его обратно и уже пытаясь заставить поспать.

Не приходит.

Но Реци ждёт.

Однажды он вновь просыпается, всё ещё опьянённый лекарствами, но ноги отказываются нести его к спасительной надежде. Клонит обратно в сон — и в первый раз за последние пять лет Мальнова засыпает с сожалением.

Он заходит тихо.

Реци спит в углу, снова калачиком свернувшись, и почти не слышит тёплого дыхания.

Зато ясно чувствует ладонь у себя на макушке, нежно треплющую выцветшие волосы. Он замирает — проснулся почти сразу, но верить не хочет.

— Ты вернулся.

— А ты ждал?

Голос точно такой же, как тогда.

Только шум капельницы где-то вдалеке разрезает тишину.

— Я искал тебя.

— Я знаю. Я всё знаю.

— Я тебя похоронил.

Реци с глухой болью вспоминает, как он, вместе с сотней совершенно незнакомых людей, опускали в землю пустой гроб.

— Мне снилось, что меня душили, — сипло, рукой пытаясь схватиться за протяную ладонь, и почему-то не может взяться, — Но я не боялся.

— Я знаю. Потому что это был я.

Реци молчит. Говорить уже не может — сил в тщедушном теле едва хватает, чтобы держать глаза открытыми. И он смотрит — насмотреться не может, на подкорке стараясь запечатлеть каждую деталь. Он совсем не изменился — выглядит точно так же, как в день, когда они в последний раз виделись.

— Спи, Реци, — голос тёплый совсем, бархатный, и глаза сами, против воли закрываются, — тебе нужно отдохнуть. Теперь я никуда не уйду.

****

На следующий день санитары найдут спящего, с тёплой улыбкой лежащего Реци.

А медсестра запишет в его карточку: "Реци Мальнова. 21 год. Смерть от остановки сердца. Причина неизвестна."

2/2

#зарисовки

Буду рада фидбеку и тд

Написала ещё в апреле, не понимаю почему не выложила.
Снова по осам @tsunuri, снова что-то тоскливое, что-то вроде альтернативной концовки, когда Реци не ушёл после пропажи Аина.

Реци спит.

Много, часто.

В тишине почти плюшевых белых стен делать, в общем-то, и нечего.

После принятых таблеток его клонит в сон — он привычно забивается в самый дальний угол палаты. Кровать есть, но она рядом с дверью, откуда сквозняк иной раз до костей пробирает, заставляя просыпаться, а просыпаться ему никак нельзя.

Он поджимает под себя ноги, руки укладывая максимально близко к телу, ссутуливается, визуально становясь раза в два меньше. Больничная одежда скрывает его почти полностью, и первое время санитары терялись, когда тот сливался с белоснежными стенами. Но Реци здесь уже пятый год — те давно выучили каждую его привычку, где он спит, где он ест, где он засыпает за едой, где прячет таблетки, которые не хочет принимать. Они относились к нему снисходительно — силу применять к такому страшно: его только схвати за запястье, он сразу безвольной куклой повисает. Переборщить — начинает рыдать и безудержно искать.

Кого он ищет, никто из них не знает.

Лечащий врач давно перестал пытаться спрашивать — когда Мальнова более менее в своём уме, он цинично и холодно отвечает, что всегда был один, и искать ему некого.

В редкие часы ясного сознания, когда его жалели и отпускали на улицу — он и вправду не понимал. Не понимал, по чему тоскует, когда смотрит на золотистое солнце и касается лоснящейся изумрудно-зелёной травы. Он помнит, что во снах видит что-то подобное, но не может вспомнить, что именно. Когда действие таблеток кончается, он вновь хочет спать — не спать, вернуться туда, к тем солнцу и зелени. Они обжигают, режут кожу, но настолько невозможно тёплые, родные, и кажутся куда более реальными, чем те, что он видит на прогулках.

В груди невероятно щемит, когда его заставляют оставаться в реальности — тоска разъедает его мозг, капля за каплей вытягивая из него жизнь. Он давно перестал узнавать себя в зеркале — небрежно остриженные санитарами волосы с глубокой проседью, осунувшееся лицо, давно залегшие мешки под глазами. Будто ничего толком и не изменилось, но в глаза самому себе Реци смотреть боялся, будто совесть душить тисками начинает.

Ищи.

Он ищет.

В каждом лице, что появляется в его палате. Но всегда(почти всегда) это медперсонал, и сколько бы он не вглядывался в каждого, не мог.

Во сне теплее.

Там его кто-то обнимал — и душил одновременно, но Реци откуда-то знал, что привык к нехватке кислорода.

Не боится.

Ему снилось, как его целуют с такой любовью, которую никто в мире даже помыслить не мог. Им дышали — забирали воздух прямо из лёгких и возвращали крохи обратно, и он тянулся к этим губам, как странник тянется к оазису.

Он тосковал по чьим-то пшенично-золотым волосам, кудрями рассыпающимся по подушкам, и изумрудам сонных глаз. По чьей-то лисьей улыбке, по гневному оскалу, по дрожащим в преддверии непрошеных, жалких слёз губам.

Помнил всё — и одновременно ничего, будто кусочки одного пазла всё никак не могли собраться вместе.

Реци спит почти всё время. Лечение не даёт результатов — спит всё глубже с каждым разом, и всё чаще во сне улыбается.

Стабильно раз в день его трясёт в истерике, где он, не помня себя, хватался за любые руки, которые к нему протягивают, и умоляет то остановиться, то не оставлять. Потом чувствует сковывающую мышцы сонливость после болезненного укола — и вновь засыпает. Врач больше не приходит.

Зато однажды приходит он.

В первый раз за две недели Мальнова очнулся — достаточно для того, чтобы связно мыслить, но недостаточно, чтобы вспомнить. Но, уныло ковыряясь ложкой в тарелке, в окне неожиданно замечает благородным золотом поблёскивающую макушку, и, обезумевший, несётся во двор. Там никого нет — пусто, как и всегда, и в этот раз он кричит, когда его затаскивают обратно.

1/2

Апрельский стих чтоб пожить

полюби меня — чтоб до боли,
чтоб сильнее холодной стали,
чтоб ни вздоха, ни шага без воли,
чтобы чувствовать,
как
ломает.

чтобы чувствовать треск костей,
оглушающий, влажный, порочный,
как тлеющий шёпот углей,
чтоб кричать, только тихо очень.

обними, чтоб гудели рёбра,
и желай, чтоб до тока в сердце,
я смотрю на тебя недобро —
не нам друг об друга греться.

я хочу, чтоб живою смертью
ты по венам струилась, стекала
с окровавленной шеи, до нервов,
задыхаюсь — и всё равно мало.

люблю — полюби в ответ,
умираю — умри и ты,
я — тьма? не смотри на свет,
я урод? не ищи красоты.


хочу, чтоб разрядом по телу,
ощущать, как ты в губы дышишь.
убежишь от меня — сорвусь,
лишь бы к тебе быть ближе.

Ещё февральский стих, подумала, что ему стоит быть тут.

Как напоминание.

Мой бог милосердный — марает колени,
В ответной молитве глаза возводя.
Напротив стоит. Я уже не уверен,
С ним я потерял иль обрёл вновь себя.

Мой бог — торжество, ясность боли вкушает
Из разверстых запястий, помогая вести
Хирургически точные линии, графики,
Бледную кожу заставляя цвести.

Мой бог электричеством нежным дурманит
Сквозь мышцы разрядом на все двести двадцать.
Лёгкие сладкой агонией травит,
Хочешь уйти, но захочешь — остаться.

Мой бог дурным шёпотом мозг отравляет,
В отражении мутном ловит мой взгляд,
Восхищение в воздухе — он уже знает,
Что каждое слово его — будто яд.

Мой бог — одиночество с сердцем уставшим,
Я боюсь не вдохнуть, я боюсь не успеть.
Что для божества мой мирок? Мой мир жалок.
У него же в руках вся небесная твердь.

Я стою у обрыва в надежде споткнуться,
Мне до свободы два шага всего.
Но чьи-то ладони у талии вьются...
Плевать.
Лишь бы эти руки были его.

Раны от цветов не заживали. Я неловко лепила на них пластыри, когда-то даже сама пыталась зашивать, и стыдливо отводила глаза, когда случайные люди спрашивали о них. Края кожи упрямо отказывались сходиться, а зелёные побеги, окрашенные тёмными сгустками спёкшейся крови, всё равно рвались наружу. Встревоженное мясо последней истиной неудобной правды резало глаза, сдавливало глотку и заставляло лишь обильнее спиртом обжигать измученную кожу.

Специально обрабатываю как можно болезненнее — в самых тёмных глубинах души сидит задушенная мысль о том, что заслужила. Цветы красивые. Те будто впитывают неутихающую кровь — она давно не сворачивается, поддерживая постоянную влажную среду для растений, размножая бактерии и разрыхляя мышцы.


Раньше, когда приходил Зверь, моего страха хватало, чтобы в панике повыдёргивать все видимые глазу бутоны, чтобы распахнуть окно и хотя бы попытаться прогнать затхлость пыли. Тот до последнего глубинно, утробно рычал, пока не замечал вновь обретший себя лихорадочный блеск в глазах. После того, как он исчезал, я с остаточным страхом разгребала недельные завалы мусора, неумело шпаклевала трещины в стенах. Иногда меня даже хватало на то, чтобы попытаться оттереть от кожи вечное ощущение мерзости и прекрасного цветения — запах мыла непривычный, на рецепторы горькой пеной ложится и глаза щиплет.


В этот раз он пришёл слишком поздно.


Спина словно корни пустила, навечно сцепив меня со старым диваном. Знаю, если б могла пошевелиться — непременно ощутила бы склизкость слежавшейся кожи, острый запах разложения и формалинной старости.

Слышу тяжёлые шаги и утяжелившееся дыхание — не моё, я давно не дышу. Даже закричать не могу — сквозь глотку так же лепестки лезут, в самой сонной артерии стеблями скользя. Я будто застываю в вечной мысли катарсиса, неспособная объять тяжесть последствий. Но Зверь может.

Я чувствую, как он дышит над моей грудью, хрипло, будто и в его лёгких воздух с трудом свистит. Его слюна капает на голые рёбра. Больно, но цветы жадно тянутся к его пасти, кислоту за удобрение принимая.

Он пастью у самого лица щёлкает, а я даже не вздрагиваю. Уже всё равно — пыль давно покрыла рецепторы, закупорила собой все синапсы и иссушила нервные окончания.

Он скулит.

Скулит настолько протяжно и печально, что мне даже кажется, будто сердце сжимается. Чужая печаль заставляет слёзы встревоженно катиться по шее, безутешно солёные и абсолютно бесполезные. Тот чуть не воет, будто сам потерял что-то, что вернуть не в силах. Сил хватает улыбнуться — улыбка не лечит абсолютно, и успокоения чужой массивной фигуре не приносит. Тот лишь неожиданно укладывается у самой головы, шерстью кончики ушей щекоча. Тепло. Очень тепло.

Хочется ладонями зарыться в мягкость моего личного кошмара, но веки ещё больше тяжелеют. Зверь дышит тяжело, размеренно, и ядовитым языком пытается неуклюже слизать слёзы с бледного лица. Щёки моментально до самой кости проваливаются, кислотой сожжёные, и сквозь челюсти, меж зубов сразу новые ростки вылезают.


Тоска необъятным бременем оплетает почти оголившиеся суставы, с громким чавкающим звуком наконец распускаются бутоны, озаряя потемневшее пространство красно-синим люминесцентным светом. Помутневший хрусталик левого, не успевшего прорасти глаза улавливает кислотный, будто инопланетный, повреждённый астигматикой свет. И всё равно красиво.

С лёгкой улыбкой чувствую последние натужные удары в открытой груди. Теперь прежний страх кажется ещё более бесполезным — умирать не страшно. Гнить не страшно. Не больно.

Цвести не больно.

2/2

фидбек и тд прикольно будет

Привет ого это что ещё текст

Кости прорастают — уже не удивляюсь.

Пыль ровным слоем ложится на иссохшую кожу. Сил хватает только чтобы веки свинцовые поднять и наблюдать за танцем мелких частичек, что вот-вот пеплом осядут на моём теле. Дышать не могу — грудь уже давно не вздымается, воздух сам скользит в разверстой груди, словно непрошеный ветер в проржавевших трубах.

Грудная клетка тоже прорастает — алые цветы стыдливо выглядывают из-под острых, сколотых рёбер, лепестки склоняя под тяжестью загустевшей крови. Их пыльца душит — несмотря на то, что это мои цветы, аллергия никуда не уходит. Морщу нос, не в силах чихнуть, и в забытой, слишком человеческой для меня привычке смотрю на солнце. То заливается в окно, подсвечивая бытовой кошмар комнаты, совершенно безучастное к моей судьбе.


Он появляется всегда тихо.

Тяжёлое дыхание выдаёт присутствие постороннего в комнате, которая давно перестала быть моей крепостью. Её стены будто рушатся под натиском воспалённого сознания, позволяя мыслям плавно перетекать между трещинами ссыпавшейся штукатурки, в изломах старого гипсокартона и застывать в сколах полустёртой водоэмульсионной краски. Дешёвой настолько, насколько вообще можно помыслить, хотя иного для себя я никогда не ждала.

Ядовитая слюна капает на пол, прожигая старый линолеум в том же месте, где и прежде. Удивляюсь, как химия чужой злости не прошла сквозь пол и не залила соседей снизу с вечно плачущим ребёнком — пол, кажется, старше моих родителей вместе взятых, и пыль усталой коррозией проедает скрипучие половицы.


Убежать не получится.


Не в этот раз.


Лепестки в груди будто радостно тянутся к пришедшему. Расцветают буквально за секунды — люминесцентные настолько, словно своим светом перекрывают солнце, еле пробивающееся сквозь свинцовую пыль окон. Глаза сразу слезиться начинают, драгоценной влагой скользя по щекам, а горло душит кашель, так и не сумевший вырваться.

Когда я в отчаянии кричала, что хочу расцвести, я не ожидала, что Звёзды захотят исполнить моё желание.


Зверь ждёт.

А кожа и вправду цветёт — почти буквально чувствую, как клетки перестраиваются, как из остатков живой ткани строятся новые стебли, как те пожирают убитые временем органы и прорывают хрупкую оболочку. Впервые за последние пару недель сил хватает на тяжёлый вздох. Не могу. Уже не могу.

Зверь утробно рычит и клыками длинными щёлкает — жест знакомый до безумия. Знаю, хочет напугать, хочет заставить двигаться, бежать, что есть силы, хочет увидеть судорожную суетливость движений и дикие попытки закричать.

Не кричу.

Раньше, может, и кричала. Зверь приходил в минуты отчаянной тоски, когда из кожи только начинали первые липкие росточки вылезать — приходил вместе с удушливым запахом гниения плоти. Сначала мне думалось, что так пахнет он, кислотным запахом разрушающихся мышц и сладким привкусом гнили, пока однажды не начала с дрожью в руках вырывать собственные цветы — свою плоть и кровь с корнями — и не обнаружила, что так пахнут они. Я забивалась в угол комнаты, парализованная ужасом, закрывала глаза и уши и раскачивалась из стороны в сторону. Совершенно детский жест, но почему-то работал.

Сейчас не хватает сил встать.

Даже страха будто уже нет — отголоски ужаса, остатки первородной памяти предков перед опасностью, где-то вяло шевелятся на краю черепной коробки, правда в сути своей настолько никчёмные, что даже внимания на них обращать не хочется.

Закрываю глаза, жутко пахнет кровью и больничными антисептиками.

1/2

#зарисовки

Море помнит.


Помнит лёд чужих скал и то, как невыносимо сильно оно пыталось его точить. Помнит жар чужих песков и отчаянную попытку коснуться той невозможной зелени там, далеко за берегом. Помнит сотни заблудших, приходивших к его волнам и умолявших. Все, как на подбор, об одном — но море непокорно в самой своей сути, и кто-то тонул, а кто-то с возмущением убегал обратно.

И я чувствую каждое промилле соли от чужих отдаляющихся шагов.

Каждое плохое слово о бушующих водах — истина в своём последнем ключе, и ровно настолько же лживо. Оно не хочет меня впускать — то ли из парадоксального страха за мою ускользающую жизнь, то ли из страха за себя — кристаллы снежинками собираются на рифах. Ещё одну горесть море, скорее всего, выдержит — но тогда белая смерть в каждый его уголок просочится и трещинами пойдёт.


Море не дышит.


По крайней мере, так я думала раньше.

Но его глубины качают меня, будто в такт глубокому, мерному дыханию, и я успокаиваюсь вслед за ним.


Я уверена, оно ещё не раз попытается выкинуть меня на берег в шквале очередного шторма. Не раз моё сердце остановится с разрядом злого, обиженного электричества — и столько же раз запустится обратно.


Ребёнку понятная истина — море не может принадлежать одному.


Но у меня нет ничего, кроме его соли на моих щеках — или уже моей собственной, различить невозможно.


И так вышло, что я единственная, кто не тонет в его волнах.

2/2

Привет это что текст

Небеса молчали ровно столько раз, сколько я обращалась к ним, если не больше.

Молитвенный крест больно жжёт ладони.

Святость ледяной, пробирающей до костей воды лишь углубляет ощущение греха, первородно засевшего в утробе, клокочущего, словно зверь голодный. Она не в силах потушить грохочущее жерло, булькающее раскалённой кровью, застывающее изваянием каменным, нерушимым, как памятник всей той ревности и злости.


Она похожа на море.


Тихое, спокойное, безразличное к людям на берегу и в его глубинах.

Но каждый раз, стоит моей ноге ступить на горячий песок прибрежья, как Небеса моментально окрашиваются тёмным багрянцем, а воды пеной задевают мои стопы. Волны будто кипят, ступаю по щиколотку.

Страшно.

Всегда было страшно.

Но иду упрямо, ощущая, как вода обволакивает. Вопреки ожиданиям — прохладная, ласково по нервным окончаниям блуждает, ощупывает каждый сантиметр кожи, открывающийся ей, и зовёт всё глубже.

Море не ласково — острыми камнями режет ноги, вспарывает тонкую кожу и взахлёб глотает мою кровь. Мне не жалко — сама бы добровольно отдала всё, что есть, но дрожу в томительном ожидании, когда заберёт само.

Море не любит, оно поглощает.

Каждая кость трещит в предвкушении холодной глубины, лёгкие судорогой сводит от щемящего восторга и ощущения принадлежности этим ледяным водам. Гроза не пугает — электрические разряды в самих волнах сквозят, донося до меня отголоски мельчайших импульсов далёкого волнения Небес. Они не кричат, лишь слабо зовут на непонятном мне языке, сквозь волны пытаясь цепкими пальцами утянуть меня на дно. Но будто — не смерть, а попытка ухватиться, будто я в силах удержать огромный океан.

Море солёное — мелкие кристаллы режут открытые раны, и я сама захлёбываюсь слезами, впитывая в себя печаль вод. Столь огромную, многоликую и бездонную, сколь мне никогда не хватит жизни, чтоб помыслить, чтоб понять. Море страдает — в каждом пузырьке бушующей пены невысказанная тоска, шквалом обрушивающаяся на всё вокруг. Слёзы не мои — сами волны настолько долго молча кристаллизовали печаль, что навеки солью пропитались.


Море молчит.


Волны сжимают со всех сторон — не то пытаясь оттолкнуть к берегу, не то глубже в свои пучины затянуть. Вновь прибывающая пена кажется горячей — плечи обжигает не хуже огня, жарко в жерле томящегося, но зубы стучат, друг на друга не попадают. Мысль совсем шальная скользит — тело отчаялось, не справившись со льдом, и как последнюю благость заблудший мозг дарит эйфорию. Смеюсь звонко, надрывисто — море возмущённо откидывает меня вдаль. Руки раскидываю в стороны — знаю, что обнять не получится, но всё равно пытаюсь. Вода скользит сквозь пальцы, заставляя их коченеть, и после себя лишь мелкие брызги в напоминание оставляет.



Море неспокойно.


И оттого ещё глубже в воду погружаюсь.


Самый кончик носа лишь выглядывает — последняя возможность повернуть назад, последняя возможность дышать полной грудью. Волны будто утихли — даже громовые раскаты еле слышны, словно всё застыло в ожидании моего шага. Вперёд или назад — лишь одно микроскопическое движение отделяет от надежды.


Море немилостиво.


Когда вода окутывает с головой, почему-то надеюсь, что лёгкие не сведёт удушьем. Но печаль вторгается, словно гость непрошеный, но непременно желанный, и последние пузырьки воздуха красиво поднимаются на поверхность. И мне бы по-хорошему всплыть, начать отчаянно загребать воду руками, пытаться оттолкнуться от дна — но лишь глубже погружаюсь, блаженно прикрывая глаза.


На глубине море спокойное. Лишь слабое подводное течение колышет меня в разные стороны, словно маятник. Ногой натыкаюсь на чьи-то кости — даже глаз не потребовалось открывать, чтоб понять. Те давно поросли чем-то непомерно живым и одновременно мёртвым — едва коснувшись, тут же соскальзываю, унесённая беспокойным глубинным ветром.

1/2

Возможно, где-то внутри теплится надежда, что вот он сейчас вылезет пьяный из кустов, весь грязный, ободранный, но непременно с виноватой улыбкой и готовый слушать нотации. А Реци лишь тяжело вздохнёт, поможет ему подняться и поведёт к себе. Завяжет ему волосы в короткий хвост, поможет умыться, налепит пару пластырей. И потом нехотя уляжется рядом с насквозь пропахнувшим спиртом блондином, вслушиваясь в его беспокойное дыхание. Беспокойное, но обязательно живое.

Сейчас же Реци до крови искусывает пальцы, в надежде ещё раз услышать эти звуки.

Через год, четвёртого апреля, в три часа пополудни ему сообщают, что Аин Ферренвайт признан без вести пропавшим.

Пятого апреля того же года не стало Реци Мальнова.

2/2

буду рада фидбеку😄

#зарисовки

Снова штучка по ОСам @tsunuris!! Аин и Реци будоражат сознание....

Когда Аин, в очередной раз смыкая руки на его шее, кричал, что отберёт у Реци всё, что ему дорого, тот никак не думал, что он будет иметь ввиду себя.


Четвёртого апреля, в три часа пополудни Аин Ферренвайт перестал выходить на связь.


Тогда Реци, привычно мыслями стараясь унестись подальше от раздражающих его нутро толчков, с иронией думал, что отбирать Вайту нечего. Будучи сиротой с самых пелёнок(он не то, чтобы родителей своих не помнит — он даже предположить не может, видел ли он их вообще), у него не было ничего. Только старые, убитые временем вещи, тетради, еле как работающий телефон. У него, несомненно, были и дорогие вещи — Аин не скупился, когда надо было принарядить свою игрушку, но эти вещи Реци никогда и не считал своими. Деньги со всем старанием пытался не принимать — стипендии и пособий вполне хватало, чтобы прокормиться, да только Вайт всегда плевал на его мнение.

Реци честно думал, что блондин его раздражает.

Раздражает до зубного скрежета и рваных запястий.

Когда тот не появляется на следующий день после их последней встречи, Мальнова даже как-то облегчённо выдыхает. Тело нещадно болело, а в голове всё ещё муть, какая всегда остаётся после него. У Реци есть время на учёбу — скопившиеся долги разгребаются на удивление быстро. Правда, домой снова приходится ехать на автобусе, но это малая цена за появившуюся секунду покоя, думает Реци.

Когда и на второй день тот не объявляется, у Мальнова где-то на подкорке селится тревога, которую он старательно заталкивает поглубже. Это же Ферренвайт, что с ним, в самом деле, может случиться? Очередной загул? Таких было немало, но упрямая часть сознания шепчет, что даже в моменты полнейшего бреда и беспамятства Аин находил минутку, чтобы вывести Реци из себя.

Сейчас, видать, не находит.

На третий день Мальнова глушит ревность здравомыслием. В голову неожиданно закралась мысль, что блондин просто-напросто нашёл себе новую игрушку, и совершенно забыл о нём. Так же лучше, разве нет?

Тот же противный голос внутри шепчет, что нет.

Не лучше.

Через неделю Реци сжирает беспокойство. Аин — это Аин, но даже у него есть тот предел, та грань, которую он не переступает. И Реци убивало то, что он сам не знал, где она.

Мальнова уже вторую неделю возвращается в общежитие, надеясь увидеть у ржавых ворот ярко-красную машину. Ферренвайт любил выделываться — когда видел вдалеке идущего брюнета, звучно играл мотором, оповещая всю общагу о том, что кое-кто домой сегодня так и не вернётся.

Но уже месяц Реци возвращается.

На кровати кучи смятых подушек с нестиранными наволочками — с последнего визита блондина те до сих пор хранят запах его духов, каких-то до жути приторных и раздражающих, как и сам Аин, но Мальнова упрямо продолжает вдыхать этот аромат.

От Вайта нет сообщений уже третий месяц.

Реци упорно прочёсывает все места, где они когда-либо были с блондином. Он даже пытается постучаться к нему домой(вломиться, если быть точнее), но слуги наотрез отказываются впускать его. Он даже был готов, что его отец, разъярённый пропажей дорогого(во всех смыслах слова) чада, выбежит к нему и начнёт обвинять во всём, что произошло.

Но не выходит.

Реци с тоской смотрит на последнее, еле видное желтоватое пятно на руке — Аин любил жестоко, до кровавых подтёков, которые Мальнова в своё время устал замазывать. Теперь же он надеялся, что те никогда не сойдут, но они упрямо заживали, будто не тщедушное тело подростка регенерирует, а сама ткань мироздания зашивает ту дыру, в которой когда-то существовал Ферренвайт.

Реци смущало, что никто будто и не заметил пропажи блондина.

Вернее, не то, что не заметили — будто его и вовсе никогда не существовало, и это один брюнет беспрестанно бегает и ищет никому не известного человека.

Мальнова страшно.

Через полгода он на постоянной основе носит подаренные блондином украшения — даже снова пробил уши, чтобы вставить туда серебряные серьги с ярко-алым рубином. Вещи Аина, неизвестно по кой чёрт оставленные у него в комнате, зачем-то вывесил на стул.

1/2

Был момент, когда мама сказки рассказывала.

А я, маленький, лежал, и знаете? глаз не сомкнуть.

Захлёбываясь от восторга каждое её слово проглатывал, не глядя.

Мама всегда подолгу говорила.

Сказки про медведей северных, что, на двух лапах стоя, лес сотрясали, от людей совсем не отличишь. Про еловые леса тёмные-тёмные, в которых не то, что носа своего не разглядишь — себя самого теряешь спустя время.

Про самую суть этих лесов, в которых дух ветров однажды пал, ведомый собственной глупостью.

Про то, как само небо слезами алыми проливалось, пожухлую траву окропяло, как земля в тяжёлых рыданиях содрогалась, оплакивая судьбу своей дочери.

Как миру стало резко небезразлично малейшее дыхание каждой букашки, живущей в Свете или во Тьме, и как мир самой сутью своей вывернулся наизнанку.


Теперь же я, конечно, вырос, да и мать давно уже в земле сырой лежит, приходил раньше поминать её раз в год.

Однако когда за окном небо внезапно, отчаянно стремительно озарилось ослепительным огнём, стирая в абсолюте своём каждую мысль, а ядерный гриб убивающей красотой расцветал на горизонте, я ненароком вспомнил её сказки.

Теперь, когда людей на планете можно на пальцах одной руки пересчитать(ладно, утрирую — едва ли за тысячу перевалит), а снег нескончаемым потоком валит, тут же растворяясь от жара земли — кажется, даже впору им поверить. Ведь наша крепость не в силах скрыть от любопытных глаз чудом выживших детей неприступной стеной разросшийся лес, в котором, кажется, наблюдателей куда больше, чем нас самих.

Тяжёлое дыхание, сквозь сон под кожу проникающее, и нарастающий гулкий шёпот в сознании каждого из нас заставляют повесить отцовское проржавевшее ружьё на плечо, нахлобучить старую ушанку и выйти за ворота под причитания старшины о том, что я спятил.

Ведь, пожалуй, для простой ядерной зимы странностей и вправду многовато, а непрерывно шелестящие ели взглядом из-под широких лап заставляют кровь льдом в жилах сковываться.

Может, мама не просто "сказки" рассказывала?

не помню закидывала ли сюда, пусть будет.

зачин на сказку, может, когда-то меня хватит на то, чтобы расписать эту мысль подробнее

Завалявшаяся штучка по Эйтаку, мне даже нравится.....

Эйто свои руки, мягко говоря, не любил.

Открытая одежда? Не смешите.

Когда Такуми переезжает к нему, он ещё более маниакально начинает прятать их. Грубая рубцевая ткань неприятно стягивает когда-то рваные края и отвратно шелушится после душа и, кажется, совсем не прячет багряных скоплений кровеносных сосудов под ней.

Хочется вспороть ещё раз.

У Эйто Аоцуки за плечами годами выращиваемая ненависть ко всему живому, ко всему человеческому, и просто невообразимые тонны едкой кислоты, которую он не может выплеснуть в очередное мерзкое лицо, а потому она бурлит, бурлит внутри, уничтожая итак растёрзанную душу. Она наружу вырывается алой струёй, проливаясь тёплыми дорожками за хирургически точными движениями дрожащих рук, и Аоцуки не понимает, ненависть ли то, что он сейчас испытывает.

Он не заслужил.

Эти шрамы не должны быть предназначены для него. Это не его боль, не его ненависть, он не на себя злится, так почему?

С отчаянной силой впивается в синюшние следы.

Аоцуки, конечно, врёт: в такие моменты он себя недолюбливает. Как минимум за слабость. Физическая боль куда проще душевной, и он как никто другой это понимает.

Поэтому прохладные прикосновения Такуми Сумино кажутся едва ли исцеляющими. Он в агонии каждый волос на своей голове выдрать хочет, но вместо этого лишь отчаянно-болезненно сжимается, жалким взглядом следя за чужими пальцами выверенной линией. Аоцуки не чувствует, рубцы — помнят, потревоженная однажды кожа запоминает проявленную жестокость и с жалкой покорностью ждёт повторной, так и Эйто вздрагивает каждый раз, как подушечка ненароком надавит чуть сильнее.

Он, кажется, не дышит совсем, да и Такуми, в целом, тоже — его в такт собственного сердцебиения покачивает, когда он пристально в каждый шрам вглядывается. Он не знает истории каждого, да и вряд ли узнает, и не до конца уверен, хочет ли знать.

Почти затравленный взгляд и вынужденная беспомощность.

Это до скорбящей дрожи непохоже на привычного Аоцуки, и Сумино совсем безрассудно, в слепой надежде на чужое искупление губами касается грубого багрянца. Эйто трясётся крупной дрожью и судорожно выдыхает, но руки не отдёргивает. Если Такуми хочет — он стерпит. Не впервой.

Но к нежности — не привык, нежность — непозволительная щедрость, особенно в его ситуации, поэтому он в непонятном восторге на пару с тоской захлёбывается, и отчаянно лицо хочет спрятать, да только некуда. Сумино — везде, Сумино — всегда, Сумино клеем медицинским заливается в его раскрытые запястья, до боли в воспалённом сознании, до искр из глаз сжигая, но исцеляя, склеивая, заживляя.

Когда тот поцелуями до плеч добирается, Аоцуки почти ничего не видит, кроме ярко-красной макушки. К чужим губам своими прикасается, внутренне сожалея, что кровь из его запястий бежала такая же.

И в отчаянно блаженной улыбке расплывается, когда даже сметённые в порыве страсти, переплетённые в одно невозможное, когда уже не то, что думать — само существование мыслится болезненным — Такуми даже в ускользающем сознании мягкостью касается его рук(Аоцуки усмехается — его спину постигла менее благосклонная участь).

Эйто думает, что пусть даже после Такуми шрамы останутся, то не страшно. Пусть даже всё его тело рубцами будет покрыто, если это Такуми — всё в порядке.

Пока Сумино с благоговейным сочувствием целует его руки — всё, в целом, не так уж и плохо.

#зарисовки

С новым годом, родные!
Лично мне прошедший год принёс невообразимо много нового, до сих пор голова кругом идёт. Новые знакомства, друзья, работа — всё наконец-то сдвинулось с мёртвой точки, жизнь наконец-то, вроде как, налаживается. Ещё и судьба свела с прекрасным человечком, с которым я несказанно счастлива😄

По творчеству, несмотря на то, что с виду объём работ небольшой — всё равно для меня просто невероятно, учитывая, что до этого я почти не писала ничего толком. Ещё и стиль подточился, мне даже начинает нравиться вхаха

Может, напишу что-нибудь по случаю праздника, может, не напишу, кто знает...

А у вас как прошёл год, родные?

#щп

Опять пришлось свернуться мами злий

LOOK

В последней отчаянной, низкой попытке пытается сжаться внутри, в надежде принести этим удовольствие и хоть как-то отвлечь.

Не получается.

Взгляд пронзительный, дыхание — тяжелее стали, недавно его шеи касавшейся.

— Я-я..... — дыхание найти не может, хрипом заходясь, — я тебя люблю.

Жалкая, но какая-никакая попытка.

У Аина, кажется, даже грудь вздыматься перестаёт на пару мгновений, и Реци даже грехом думает, что пронесло.

Пока вдруг комнату не наполняет громкий, звучный смех, сопровождающийся выступившими слезами. Ферренвайт красивый, этого не отнять, пространной мыслью думает Реци. Родовитой благородностью отпечатавшаяся перманентная благость на лице, которую не портит даже внезапно нагрянувшая истерика.

— Ты? Любишь? Не смеши.

Мальнова думает, что, пожалуй, слишком, просто преступно юн, чтобы переживать такое.

Хватают его резко — так же, как и переворачивают и головой в холодный пол впечатывают. Унизительно настолько, насколько он только помыслить может, и леденящий крик в глотке застревает от нового проникновения, гораздо, гораздо более болезненного, чем было до этого.

— Как же чертовски мило, — каждое слово сопровождается длинным, глубинным толчком, будто Вайт саму концепцию себя внутри него оставить хочет, — если бы ты меня любил, мой дорогой возлюбленный, — ядом стелется по оголённой, израненной спине, — ты бы не сбежал от меня.

Реци мерзко.

Мерзко.

Мерзко.

Ему кажется, будто прямо сейчас содержимое своего желудка исторгнет и в нём же и захлебнётся, если бы его вновь не схватили за волосы, резко к себе притягивая. Тело ломит нещадно, сопротивляться совсем нет сил, зато у Аина их — полно и через край, потому он ладонь на его шее легко сжимает, Реци знает, захочет — щелчком шейный позвонок сломает.

— Но ничего, ничего... — больно, глубоко, больно, — Ты будешь любить меня. Будешь. Я заберу у тебя всё, я заберу тебя всего, ты навечно будешь привязан ко мне.

Вновь роняют — ничто не останавливает лицо от твёрдости пола, он чувствует, как под щекой вновь хлынувшим потоком тёплая лужица крови расползается.

Грубые толчки в самых лобных долях глухими шлепками отдаются, вход греховно саднит порочной влагой с каждым движением. Он с кромешным ужасом осознаёт, что его естество против воли само влажностью ответной сочится, и руками отчаянно по полу скрести пытается в попытке вновь уйти.

— Посмотри на себя, как прекрасно твоя тонкая талия лежит в моих руках, — с этими словами вновь грубо насаживает, замирая.

Реци краем глаза видит, как тот по старой привычке зажмуривается, и в следующий момент чувствует разливающееся внутри себя тепло. Горячо.

— Я никогда не отпущу тебя.

Выходит с громким, мерзким хлюпающим звуком. Реци пусто.

— Прибери здесь. Грязно.

Перед самым выходом презрительно окидывает помещение.

— Жду тебя через час в своём кабинете. Полностью собранного. Сегодня выезжаем в соседнее герцогство обсуждать последние вопросы моей помолвки. Не опаздывай.

Звука захлопывающейся двери Реци почти не слышит.


4/4

#зарисовка

— Смотри только на меня! На меня! — рваные, беспорядочные движения, кажется, будто в самой глотке отдаются, — Только я тебе нужен, только я смогу дать всё, что тебе нужно,— пальцами больно в щёки впивается, в самом деле заставляя взгляд на себя перевести.

Реци больно, до отвратительного и порочного желания выскрести щёткой железной всё, до чего руки дотянутся.

Мальнова думает, что тихой печалью саднящие порезы и ушибы ничего. Пройдут. Но широкие ладони, вдоль его худых бёдер ведущие, вероятно, останутся там навсегда, как и сквозящий потаённой болью и злобой хриплый голос.

Вайт двигается-двигается-двигается, Реци каждый осколок чужой одержимости в себе чувствует, невозможную твёрдость чужих намерений глубоко внутри и в венах бушующий страх. Эфемерное чувство власти, каждым прикосновением, каждой фрикцией и собственническим поцелуем против его воли буквально кричит о принадлежности, да так, что Мальнова глаза вновь пеленой застилает.

Мысли беспощадно уносятся, словно воспалённый мозг совсем не хочет реальность воспринимать.

Что бы о нём подумали те чудесные дети, встреченные на перепутье?

Весь изначальный план насмарку идёт, когда его ещё на въезде в город обчистили. До последней крошки. После недолгого, беспокойного сна в грязном переулке его походная сумка стала неприлично лёгкой, и Реци с ужасом пытается мыслить о том, что делать дальше. Спрашивать прохожих — не имеет смысла, куда-то обращаться — тем более. Учитывая, что через пару часов определённо точно проснётся Аин и в поместье начнётся переполох, а внешность у него вполне узнаваемая(даже несмотря на то, что волосы он ржавым ножом ещё в лесу срезал) — ему не жить. Поэтому он вяло, совсем уныло бредёт вдоль городской площади, неровную брусчатку подошвами пересчитывая. Лёгкие начинает неприятно, тревожно сжимать, он буквально кожей ощущает, как воздух вокруг становится холоднее(или же это просто у него поднимается температура?), и привкус крови на языке.

Приступ оглушающего, разрывающего кашля кончается помутневшим сознанием и, судя по всему, закономерным падением.

Как его пытаются почти бережно донести куда-то, как перешёптываются меж собой он слышит только едва, ярче всего лишь горящее горло ощущая.

Просыпается в тревожном забытье. Выхаживают его со всей возможной на тот момент заботой — двое ребятишек, совсем юные, даже первый десяток не разменяли — исправно откуда-то тащат горькое лекарство в грязных колбах и на несколько дней тянут с ним краюшку чёрствого хлеба. Труда не составляет понять — они и обокрали его, и на его деньги сейчас носят ему самые дешёвые лекарства. Мальнова бы усмехнулся концепции непорочной детской совести, если бы каждый раз его попытки улыбнуться не кончались бы кровавым кашлем, затягивающимся на долгие минуты.

Когда окреп достаточно — те показывают город(в основном те места, где взрослые недостаточно внимательны к прохожим детям). В основном рассказывает что-то тот, что постарше — мальчишка лет девяти, весьма быстро смекнувший, как ему, Реци, наиболее безопасно выйти из города. Девочка большую часть времени молчала — до той поры, пока в ее ладонях непонятно откуда не возьмётся разного рода еда. Как раз как та, которой в лавках торговали, мимо которых они только что проходили.

Реци на душе тепло и совсем капельку тоскливо, когда его за ноги у старой городской стены обнимают. Совсем неприметное отверстие в стене — ещё один шаг к свободе, и он жертвенно клянётся, что вернётся. Когда окрепнет и встанет на ноги.

Хрупкая, теплом разливающася надежда на хоть сколько-нибудь светлое будущее греет душу, пока он на негнущихся ногах перелезает завалы мусора.

И тут же разбивается вдребезги, когда его окликает до отвратительного знакомый голос. Лёгкие вновь начинает невообразимо жечь, и он срывается на безумный крик, с железным привкусом крови во рту...

— О ком ты думаешь?! — пальцы больно его шею стискивают, заставляя вынырнуть из омута воспоминаний.

Вайт остановился. Мальнова паникой накрывает, заставляя сердце болезненно сжиматься в холодном оцепенении.

3/4

— Ты хоть понимаешь что именно ты сделал? — надвигается, словно шторм, свет от люстры собой загораживая. У Мальнова в глазах двоится. — Я столько сил потратил на то, чтобы найти тебя, а вы посмотрите на него! — ладонь вновь грубо волосы сжимает. — Хватило же ума! Я думал, я честно думал, что ты.....

Резко замолкает, губы поджимая. В глазах не то обида, не то злость, не то так и не выступившие слёзы стоят. Он отчаянно резким порывом хватает Мальнова за воротник, вплотную к лицу поднося и смотря в мутные глаза.

— Зачем, Реци, я тебя спрашиваю, зачем?!

Ладонь наотмашь бьёт по лицу, а Мальнова кажется, будто ему клеймо раскалённым железом ставят.

— У тебя было всё! Я мог дать тебе всё.

Голос опускается на пару тонов, совсем тихим становясь, и смотрит так, будто целая Вселенная в один миг из его пальцев песком ускользнула.

— Почему ты не мог просто провести вечность, будучи любимым мной? — нежностью резкой, непрошенной и оттого ещё более отвратительной приникает совсем близко, в плечо утыкаясь. — Быть всегда рядом со мной, наслаждаться спокойной жизнью...

Пальцы с силой в талию впиваются, будто до позвоночника сквозь кожу и мышцы достать хотят.

— Но нет же, — голос наполняется ядом, почти буквально кажется, будто его капли на кожу раскалёнными нитями капают, — тебе же захотелось... как ты там говорил? Ах да, прости, совсем запамятовал, — руки вдруг судорожно начинают шарить по одежде, местами с треском ее разрывая, — Свободы. Свободы тебе захотелось, милый?

Штаны с таким же треском разрываются, пока Реци трясущимися руками пытается хоть как-то воспрепятствовать. Но что он может сделать, когда тело ломит от побоев и так невовремя настигшей пневмонии, а дыхание паника крадёт?

— У тебя была свобода. Ты был волен делать всё, что пожелаешь, — пальцами грубо врывается внутрь, — У тебя был Я. Что тебе ещё было нужно, скажи?

Зубы нежную кожу бедра находят, разрывая её и пачкаясь о вмиг выступившую кровь.

— Но ничего, мой милый возлюбленный, — вновь совсем близко, буквально в губы шепчет, — я никуда не уйду. Я сделаю так, чтобы у тебя ничего не было, кроме меня. Никого.

Белоснежная улыбка, перепачканная его кровью, давит на сознание, заставляя его не то ускользать, не то балансировать на грани. А взгляд совсем безумный, Реци кажется, если хоть слово попытается из себя выдавить — сожрут живьём. В груди едкая горечь расползается, давит на сердце и душит лёгкие.

Не смог.

Не успел.

Не выдержал.

А сколько сил было вложено!

Бессонные ночи, проведённые в попытках отскрести от себя мерзость чужих прикосновений, часы, проведённые за картами в попытке составить наиболее запутанный и сложный маршрут, чтобы точно не выследили. Его голова буквально гудела круглыми сутками, в то время как он подставлялся под нежные руки, под жаждущие губы, внутренне содрогаясь. Как он шептал те слова, которые от него хотели слышать, как сам руками оглаживал чужое крепкое тело, как бокал держал, вливая вино бутылку за бутылкой. Как бежал, бежал, не оглядываясь, по тёмному лесу, пока внутри ощущение недавнего греха расползалось, нарочно в нём оставленного. Даже будучи в пределах маленького городка, одного из первых опорных пунктов на его карте, он чувствовал, как капля за каплей вытекают следы присутствия Вайта, и ему чудилось, что дыхание порочное всё ещё его шею щекочет.

Сейчас не чудится.

— Расскажи, куда ты хотел убежать? — обманчиво спокойно, и даже пальцы внутри будто нежнее двигаться стали. Языком проводит по шее, собирая солёные капельки пота, чтобы следом остервенело вгрызться, — Я уничтожу это место, сожгу дотла всё, что может быть дорого тебе.

Нутро разрывает обжигающей болью, будто внутрь стекло раскалённое заливают — Мальнова давно уже не привыкать, но теперь в прикосновениях Аина нет ни грамма тепла, лишь грубая, холодом отдающая потребность показать. Синяки кровью наливаются вдоль всего его тела, Реци не видит, но непременно чувствует.

2/4