Снова по осам @tsunuri, снова что-то тоскливое, что-то вроде альтернативной концовки, когда Реци не ушёл после пропажи Аина.
Реци спит.
Много, часто.
В тишине почти плюшевых белых стен делать, в общем-то, и нечего.
После принятых таблеток его клонит в сон — он привычно забивается в самый дальний угол палаты. Кровать есть, но она рядом с дверью, откуда сквозняк иной раз до костей пробирает, заставляя просыпаться, а просыпаться ему никак нельзя.
Он поджимает под себя ноги, руки укладывая максимально близко к телу, ссутуливается, визуально становясь раза в два меньше. Больничная одежда скрывает его почти полностью, и первое время санитары терялись, когда тот сливался с белоснежными стенами. Но Реци здесь уже пятый год — те давно выучили каждую его привычку, где он спит, где он ест, где он засыпает за едой, где прячет таблетки, которые не хочет принимать. Они относились к нему снисходительно — силу применять к такому страшно: его только схвати за запястье, он сразу безвольной куклой повисает. Переборщить — начинает рыдать и безудержно искать.
Кого он ищет, никто из них не знает.
Лечащий врач давно перестал пытаться спрашивать — когда Мальнова более менее в своём уме, он цинично и холодно отвечает, что всегда был один, и искать ему некого.
В редкие часы ясного сознания, когда его жалели и отпускали на улицу — он и вправду не понимал. Не понимал, по чему тоскует, когда смотрит на золотистое солнце и касается лоснящейся изумрудно-зелёной травы. Он помнит, что во снах видит что-то подобное, но не может вспомнить, что именно. Когда действие таблеток кончается, он вновь хочет спать — не спать, вернуться туда, к тем солнцу и зелени. Они обжигают, режут кожу, но настолько невозможно тёплые, родные, и кажутся куда более реальными, чем те, что он видит на прогулках.
В груди невероятно щемит, когда его заставляют оставаться в реальности — тоска разъедает его мозг, капля за каплей вытягивая из него жизнь. Он давно перестал узнавать себя в зеркале — небрежно остриженные санитарами волосы с глубокой проседью, осунувшееся лицо, давно залегшие мешки под глазами. Будто ничего толком и не изменилось, но в глаза самому себе Реци смотреть боялся, будто совесть душить тисками начинает.
Ищи.
Он ищет.
В каждом лице, что появляется в его палате. Но всегда(почти всегда) это медперсонал, и сколько бы он не вглядывался в каждого, не мог.
Во сне теплее.
Там его кто-то обнимал — и душил одновременно, но Реци откуда-то знал, что привык к нехватке кислорода.
Не боится.
Ему снилось, как его целуют с такой любовью, которую никто в мире даже помыслить не мог. Им дышали — забирали воздух прямо из лёгких и возвращали крохи обратно, и он тянулся к этим губам, как странник тянется к оазису.
Он тосковал по чьим-то пшенично-золотым волосам, кудрями рассыпающимся по подушкам, и изумрудам сонных глаз. По чьей-то лисьей улыбке, по гневному оскалу, по дрожащим в преддверии непрошеных, жалких слёз губам.
Помнил всё — и одновременно ничего, будто кусочки одного пазла всё никак не могли собраться вместе.
Реци спит почти всё время. Лечение не даёт результатов — спит всё глубже с каждым разом, и всё чаще во сне улыбается.
Стабильно раз в день его трясёт в истерике, где он, не помня себя, хватался за любые руки, которые к нему протягивают, и умоляет то остановиться, то не оставлять. Потом чувствует сковывающую мышцы сонливость после болезненного укола — и вновь засыпает. Врач больше не приходит.
Зато однажды приходит он.
В первый раз за две недели Мальнова очнулся — достаточно для того, чтобы связно мыслить, но недостаточно, чтобы вспомнить. Но, уныло ковыряясь ложкой в тарелке, в окне неожиданно замечает благородным золотом поблёскивающую макушку, и, обезумевший, несётся во двор. Там никого нет — пусто, как и всегда, и в этот раз он кричит, когда его затаскивают обратно.
1/2