Раны от цветов не заживали. Я неловко лепила на них пластыри, когда-то даже сама пыталась зашивать, и стыдливо отводила глаза, когда случайные люди спрашивали о них. Края кожи упрямо отказывались сходиться, а зелёные побеги, окрашенные тёмными сгустками спёкшейся крови, всё равно рвались наружу. Встревоженное мясо последней истиной неудобной правды резало глаза, сдавливало глотку и заставляло лишь обильнее спиртом обжигать измученную кожу.
Специально обрабатываю как можно болезненнее — в самых тёмных глубинах души сидит задушенная мысль о том, что заслужила. Цветы красивые. Те будто впитывают неутихающую кровь — она давно не сворачивается, поддерживая постоянную влажную среду для растений, размножая бактерии и разрыхляя мышцы.
Раньше, когда приходил Зверь, моего страха хватало, чтобы в панике повыдёргивать все видимые глазу бутоны, чтобы распахнуть окно и хотя бы попытаться прогнать затхлость пыли. Тот до последнего глубинно, утробно рычал, пока не замечал вновь обретший себя лихорадочный блеск в глазах. После того, как он исчезал, я с остаточным страхом разгребала недельные завалы мусора, неумело шпаклевала трещины в стенах. Иногда меня даже хватало на то, чтобы попытаться оттереть от кожи вечное ощущение мерзости и прекрасного цветения — запах мыла непривычный, на рецепторы горькой пеной ложится и глаза щиплет.
В этот раз он пришёл слишком поздно.
Спина словно корни пустила, навечно сцепив меня со старым диваном. Знаю, если б могла пошевелиться — непременно ощутила бы склизкость слежавшейся кожи, острый запах разложения и формалинной старости.
Слышу тяжёлые шаги и утяжелившееся дыхание — не моё, я давно не дышу. Даже закричать не могу — сквозь глотку так же лепестки лезут, в самой сонной артерии стеблями скользя. Я будто застываю в вечной мысли катарсиса, неспособная объять тяжесть последствий. Но Зверь может.
Я чувствую, как он дышит над моей грудью, хрипло, будто и в его лёгких воздух с трудом свистит. Его слюна капает на голые рёбра. Больно, но цветы жадно тянутся к его пасти, кислоту за удобрение принимая.
Он пастью у самого лица щёлкает, а я даже не вздрагиваю. Уже всё равно — пыль давно покрыла рецепторы, закупорила собой все синапсы и иссушила нервные окончания.
Он скулит.
Скулит настолько протяжно и печально, что мне даже кажется, будто сердце сжимается. Чужая печаль заставляет слёзы встревоженно катиться по шее, безутешно солёные и абсолютно бесполезные. Тот чуть не воет, будто сам потерял что-то, что вернуть не в силах. Сил хватает улыбнуться — улыбка не лечит абсолютно, и успокоения чужой массивной фигуре не приносит. Тот лишь неожиданно укладывается у самой головы, шерстью кончики ушей щекоча. Тепло. Очень тепло.
Хочется ладонями зарыться в мягкость моего личного кошмара, но веки ещё больше тяжелеют. Зверь дышит тяжело, размеренно, и ядовитым языком пытается неуклюже слизать слёзы с бледного лица. Щёки моментально до самой кости проваливаются, кислотой сожжёные, и сквозь челюсти, меж зубов сразу новые ростки вылезают.
Тоска необъятным бременем оплетает почти оголившиеся суставы, с громким чавкающим звуком наконец распускаются бутоны, озаряя потемневшее пространство красно-синим люминесцентным светом. Помутневший хрусталик левого, не успевшего прорасти глаза улавливает кислотный, будто инопланетный, повреждённый астигматикой свет. И всё равно красиво.
С лёгкой улыбкой чувствую последние натужные удары в открытой груди. Теперь прежний страх кажется ещё более бесполезным — умирать не страшно. Гнить не страшно. Не больно.
Цвести не больно.
2/2
фидбек и тд прикольно будет