Кости прорастают — уже не удивляюсь.
Пыль ровным слоем ложится на иссохшую кожу. Сил хватает только чтобы веки свинцовые поднять и наблюдать за танцем мелких частичек, что вот-вот пеплом осядут на моём теле. Дышать не могу — грудь уже давно не вздымается, воздух сам скользит в разверстой груди, словно непрошеный ветер в проржавевших трубах.
Грудная клетка тоже прорастает — алые цветы стыдливо выглядывают из-под острых, сколотых рёбер, лепестки склоняя под тяжестью загустевшей крови. Их пыльца душит — несмотря на то, что это мои цветы, аллергия никуда не уходит. Морщу нос, не в силах чихнуть, и в забытой, слишком человеческой для меня привычке смотрю на солнце. То заливается в окно, подсвечивая бытовой кошмар комнаты, совершенно безучастное к моей судьбе.
Он появляется всегда тихо.
Тяжёлое дыхание выдаёт присутствие постороннего в комнате, которая давно перестала быть моей крепостью. Её стены будто рушатся под натиском воспалённого сознания, позволяя мыслям плавно перетекать между трещинами ссыпавшейся штукатурки, в изломах старого гипсокартона и застывать в сколах полустёртой водоэмульсионной краски. Дешёвой настолько, насколько вообще можно помыслить, хотя иного для себя я никогда не ждала.
Ядовитая слюна капает на пол, прожигая старый линолеум в том же месте, где и прежде. Удивляюсь, как химия чужой злости не прошла сквозь пол и не залила соседей снизу с вечно плачущим ребёнком — пол, кажется, старше моих родителей вместе взятых, и пыль усталой коррозией проедает скрипучие половицы.
Убежать не получится.
Не в этот раз.
Лепестки в груди будто радостно тянутся к пришедшему. Расцветают буквально за секунды — люминесцентные настолько, словно своим светом перекрывают солнце, еле пробивающееся сквозь свинцовую пыль окон. Глаза сразу слезиться начинают, драгоценной влагой скользя по щекам, а горло душит кашель, так и не сумевший вырваться.
Когда я в отчаянии кричала, что хочу расцвести, я не ожидала, что Звёзды захотят исполнить моё желание.
Зверь ждёт.
А кожа и вправду цветёт — почти буквально чувствую, как клетки перестраиваются, как из остатков живой ткани строятся новые стебли, как те пожирают убитые временем органы и прорывают хрупкую оболочку. Впервые за последние пару недель сил хватает на тяжёлый вздох. Не могу. Уже не могу.
Зверь утробно рычит и клыками длинными щёлкает — жест знакомый до безумия. Знаю, хочет напугать, хочет заставить двигаться, бежать, что есть силы, хочет увидеть судорожную суетливость движений и дикие попытки закричать.
Не кричу.
Раньше, может, и кричала. Зверь приходил в минуты отчаянной тоски, когда из кожи только начинали первые липкие росточки вылезать — приходил вместе с удушливым запахом гниения плоти. Сначала мне думалось, что так пахнет он, кислотным запахом разрушающихся мышц и сладким привкусом гнили, пока однажды не начала с дрожью в руках вырывать собственные цветы — свою плоть и кровь с корнями — и не обнаружила, что так пахнут они. Я забивалась в угол комнаты, парализованная ужасом, закрывала глаза и уши и раскачивалась из стороны в сторону. Совершенно детский жест, но почему-то работал.
Сейчас не хватает сил встать.
Даже страха будто уже нет — отголоски ужаса, остатки первородной памяти предков перед опасностью, где-то вяло шевелятся на краю черепной коробки, правда в сути своей настолько никчёмные, что даже внимания на них обращать не хочется.
Закрываю глаза, жутко пахнет кровью и больничными антисептиками.
1/2
#зарисовки