— Смотри только на меня! На меня! — рваные, беспорядочные движения, кажется, будто в самой глотке отдаются, — Только я тебе нужен, только я смогу дать всё, что тебе нужно,— пальцами больно в щёки впивается, в самом деле заставляя взгляд на себя перевести.

Реци больно, до отвратительного и порочного желания выскрести щёткой железной всё, до чего руки дотянутся.

Мальнова думает, что тихой печалью саднящие порезы и ушибы ничего. Пройдут. Но широкие ладони, вдоль его худых бёдер ведущие, вероятно, останутся там навсегда, как и сквозящий потаённой болью и злобой хриплый голос.

Вайт двигается-двигается-двигается, Реци каждый осколок чужой одержимости в себе чувствует, невозможную твёрдость чужих намерений глубоко внутри и в венах бушующий страх. Эфемерное чувство власти, каждым прикосновением, каждой фрикцией и собственническим поцелуем против его воли буквально кричит о принадлежности, да так, что Мальнова глаза вновь пеленой застилает.

Мысли беспощадно уносятся, словно воспалённый мозг совсем не хочет реальность воспринимать.

Что бы о нём подумали те чудесные дети, встреченные на перепутье?

Весь изначальный план насмарку идёт, когда его ещё на въезде в город обчистили. До последней крошки. После недолгого, беспокойного сна в грязном переулке его походная сумка стала неприлично лёгкой, и Реци с ужасом пытается мыслить о том, что делать дальше. Спрашивать прохожих — не имеет смысла, куда-то обращаться — тем более. Учитывая, что через пару часов определённо точно проснётся Аин и в поместье начнётся переполох, а внешность у него вполне узнаваемая(даже несмотря на то, что волосы он ржавым ножом ещё в лесу срезал) — ему не жить. Поэтому он вяло, совсем уныло бредёт вдоль городской площади, неровную брусчатку подошвами пересчитывая. Лёгкие начинает неприятно, тревожно сжимать, он буквально кожей ощущает, как воздух вокруг становится холоднее(или же это просто у него поднимается температура?), и привкус крови на языке.

Приступ оглушающего, разрывающего кашля кончается помутневшим сознанием и, судя по всему, закономерным падением.

Как его пытаются почти бережно донести куда-то, как перешёптываются меж собой он слышит только едва, ярче всего лишь горящее горло ощущая.

Просыпается в тревожном забытье. Выхаживают его со всей возможной на тот момент заботой — двое ребятишек, совсем юные, даже первый десяток не разменяли — исправно откуда-то тащат горькое лекарство в грязных колбах и на несколько дней тянут с ним краюшку чёрствого хлеба. Труда не составляет понять — они и обокрали его, и на его деньги сейчас носят ему самые дешёвые лекарства. Мальнова бы усмехнулся концепции непорочной детской совести, если бы каждый раз его попытки улыбнуться не кончались бы кровавым кашлем, затягивающимся на долгие минуты.

Когда окреп достаточно — те показывают город(в основном те места, где взрослые недостаточно внимательны к прохожим детям). В основном рассказывает что-то тот, что постарше — мальчишка лет девяти, весьма быстро смекнувший, как ему, Реци, наиболее безопасно выйти из города. Девочка большую часть времени молчала — до той поры, пока в ее ладонях непонятно откуда не возьмётся разного рода еда. Как раз как та, которой в лавках торговали, мимо которых они только что проходили.

Реци на душе тепло и совсем капельку тоскливо, когда его за ноги у старой городской стены обнимают. Совсем неприметное отверстие в стене — ещё один шаг к свободе, и он жертвенно клянётся, что вернётся. Когда окрепнет и встанет на ноги.

Хрупкая, теплом разливающася надежда на хоть сколько-нибудь светлое будущее греет душу, пока он на негнущихся ногах перелезает завалы мусора.

И тут же разбивается вдребезги, когда его окликает до отвратительного знакомый голос. Лёгкие вновь начинает невообразимо жечь, и он срывается на безумный крик, с железным привкусом крови во рту...

— О ком ты думаешь?! — пальцы больно его шею стискивают, заставляя вынырнуть из омута воспоминаний.

Вайт остановился. Мальнова паникой накрывает, заставляя сердце болезненно сжиматься в холодном оцепенении.