Эйто свои руки, мягко говоря, не любил.
Открытая одежда? Не смешите.
Когда Такуми переезжает к нему, он ещё более маниакально начинает прятать их. Грубая рубцевая ткань неприятно стягивает когда-то рваные края и отвратно шелушится после душа и, кажется, совсем не прячет багряных скоплений кровеносных сосудов под ней.
Хочется вспороть ещё раз.
У Эйто Аоцуки за плечами годами выращиваемая ненависть ко всему живому, ко всему человеческому, и просто невообразимые тонны едкой кислоты, которую он не может выплеснуть в очередное мерзкое лицо, а потому она бурлит, бурлит внутри, уничтожая итак растёрзанную душу. Она наружу вырывается алой струёй, проливаясь тёплыми дорожками за хирургически точными движениями дрожащих рук, и Аоцуки не понимает, ненависть ли то, что он сейчас испытывает.
Он не заслужил.
Эти шрамы не должны быть предназначены для него. Это не его боль, не его ненависть, он не на себя злится, так почему?
С отчаянной силой впивается в синюшние следы.
Аоцуки, конечно, врёт: в такие моменты он себя недолюбливает. Как минимум за слабость. Физическая боль куда проще душевной, и он как никто другой это понимает.
Поэтому прохладные прикосновения Такуми Сумино кажутся едва ли исцеляющими. Он в агонии каждый волос на своей голове выдрать хочет, но вместо этого лишь отчаянно-болезненно сжимается, жалким взглядом следя за чужими пальцами выверенной линией. Аоцуки не чувствует, рубцы — помнят, потревоженная однажды кожа запоминает проявленную жестокость и с жалкой покорностью ждёт повторной, так и Эйто вздрагивает каждый раз, как подушечка ненароком надавит чуть сильнее.
Он, кажется, не дышит совсем, да и Такуми, в целом, тоже — его в такт собственного сердцебиения покачивает, когда он пристально в каждый шрам вглядывается. Он не знает истории каждого, да и вряд ли узнает, и не до конца уверен, хочет ли знать.
Почти затравленный взгляд и вынужденная беспомощность.
Это до скорбящей дрожи непохоже на привычного Аоцуки, и Сумино совсем безрассудно, в слепой надежде на чужое искупление губами касается грубого багрянца. Эйто трясётся крупной дрожью и судорожно выдыхает, но руки не отдёргивает. Если Такуми хочет — он стерпит. Не впервой.
Но к нежности — не привык, нежность — непозволительная щедрость, особенно в его ситуации, поэтому он в непонятном восторге на пару с тоской захлёбывается, и отчаянно лицо хочет спрятать, да только некуда. Сумино — везде, Сумино — всегда, Сумино клеем медицинским заливается в его раскрытые запястья, до боли в воспалённом сознании, до искр из глаз сжигая, но исцеляя, склеивая, заживляя.
Когда тот поцелуями до плеч добирается, Аоцуки почти ничего не видит, кроме ярко-красной макушки. К чужим губам своими прикасается, внутренне сожалея, что кровь из его запястий бежала такая же.
И в отчаянно блаженной улыбке расплывается, когда даже сметённые в порыве страсти, переплетённые в одно невозможное, когда уже не то, что думать — само существование мыслится болезненным — Такуми даже в ускользающем сознании мягкостью касается его рук(Аоцуки усмехается — его спину постигла менее благосклонная участь).
Эйто думает, что пусть даже после Такуми шрамы останутся, то не страшно. Пусть даже всё его тело рубцами будет покрыто, если это Такуми — всё в порядке.
Пока Сумино с благоговейным сочувствием целует его руки — всё, в целом, не так уж и плохо.
#зарисовки