— Ты хоть понимаешь что именно ты сделал? — надвигается, словно шторм, свет от люстры собой загораживая. У Мальнова в глазах двоится. — Я столько сил потратил на то, чтобы найти тебя, а вы посмотрите на него! — ладонь вновь грубо волосы сжимает. — Хватило же ума! Я думал, я честно думал, что ты.....

Резко замолкает, губы поджимая. В глазах не то обида, не то злость, не то так и не выступившие слёзы стоят. Он отчаянно резким порывом хватает Мальнова за воротник, вплотную к лицу поднося и смотря в мутные глаза.

— Зачем, Реци, я тебя спрашиваю, зачем?!

Ладонь наотмашь бьёт по лицу, а Мальнова кажется, будто ему клеймо раскалённым железом ставят.

— У тебя было всё! Я мог дать тебе всё.

Голос опускается на пару тонов, совсем тихим становясь, и смотрит так, будто целая Вселенная в один миг из его пальцев песком ускользнула.

— Почему ты не мог просто провести вечность, будучи любимым мной? — нежностью резкой, непрошенной и оттого ещё более отвратительной приникает совсем близко, в плечо утыкаясь. — Быть всегда рядом со мной, наслаждаться спокойной жизнью...

Пальцы с силой в талию впиваются, будто до позвоночника сквозь кожу и мышцы достать хотят.

— Но нет же, — голос наполняется ядом, почти буквально кажется, будто его капли на кожу раскалёнными нитями капают, — тебе же захотелось... как ты там говорил? Ах да, прости, совсем запамятовал, — руки вдруг судорожно начинают шарить по одежде, местами с треском ее разрывая, — Свободы. Свободы тебе захотелось, милый?

Штаны с таким же треском разрываются, пока Реци трясущимися руками пытается хоть как-то воспрепятствовать. Но что он может сделать, когда тело ломит от побоев и так невовремя настигшей пневмонии, а дыхание паника крадёт?

— У тебя была свобода. Ты был волен делать всё, что пожелаешь, — пальцами грубо врывается внутрь, — У тебя был Я. Что тебе ещё было нужно, скажи?

Зубы нежную кожу бедра находят, разрывая её и пачкаясь о вмиг выступившую кровь.

— Но ничего, мой милый возлюбленный, — вновь совсем близко, буквально в губы шепчет, — я никуда не уйду. Я сделаю так, чтобы у тебя ничего не было, кроме меня. Никого.

Белоснежная улыбка, перепачканная его кровью, давит на сознание, заставляя его не то ускользать, не то балансировать на грани. А взгляд совсем безумный, Реци кажется, если хоть слово попытается из себя выдавить — сожрут живьём. В груди едкая горечь расползается, давит на сердце и душит лёгкие.

Не смог.

Не успел.

Не выдержал.

А сколько сил было вложено!

Бессонные ночи, проведённые в попытках отскрести от себя мерзость чужих прикосновений, часы, проведённые за картами в попытке составить наиболее запутанный и сложный маршрут, чтобы точно не выследили. Его голова буквально гудела круглыми сутками, в то время как он подставлялся под нежные руки, под жаждущие губы, внутренне содрогаясь. Как он шептал те слова, которые от него хотели слышать, как сам руками оглаживал чужое крепкое тело, как бокал держал, вливая вино бутылку за бутылкой. Как бежал, бежал, не оглядываясь, по тёмному лесу, пока внутри ощущение недавнего греха расползалось, нарочно в нём оставленного. Даже будучи в пределах маленького городка, одного из первых опорных пунктов на его карте, он чувствовал, как капля за каплей вытекают следы присутствия Вайта, и ему чудилось, что дыхание порочное всё ещё его шею щекочет.

Сейчас не чудится.

— Расскажи, куда ты хотел убежать? — обманчиво спокойно, и даже пальцы внутри будто нежнее двигаться стали. Языком проводит по шее, собирая солёные капельки пота, чтобы следом остервенело вгрызться, — Я уничтожу это место, сожгу дотла всё, что может быть дорого тебе.

Нутро разрывает обжигающей болью, будто внутрь стекло раскалённое заливают — Мальнова давно уже не привыкать, но теперь в прикосновениях Аина нет ни грамма тепла, лишь грубая, холодом отдающая потребность показать. Синяки кровью наливаются вдоль всего его тела, Реци не видит, но непременно чувствует.