Эпифании и пельмешки

Услышала тут в Ютубе восхитительное слово «нубяра».
Вот ведь — такая хилая словообразовательная модель, породившая в русском разве что котяру, жмотяру и водяру, а стоило появится подходящим коротким основам, заимствованным из английского — и вот вам тут же выразительные хитяры и нубяры.
Все перемелет и все вместит, о великий, могучий, правдивый и свободный.

В понедельник у нас прошло последнее занятие по чтению «Одиссеи» в оригинале с прекраснейшими @etmerito и @bastarda_cancelleresca, цикл из семи занятий закончился, надо подвести для себя этому какой-то итог.

Итог с точки зрения практической пользы таков, что в этом году, переполненном трудами и стрессами во благо семьи и работодателя, десять часов своего времени я потратила на чистое удовольствие, которое нельзя включить в резюме. (Да, я уже посмотрела на линкедине количество вакансий с древнегреческим, в среднем оно равняется нулю.)

В этом абзаце я собиралась красиво описать, как моя душа очищается и радуется от древнегреческого, музыки и математики, так что погружение в них добавляет в жизнь смысла и счастья, которые превыше всякой пользы, особенно в прекрасной компании с замечательными наставниками. Но этот абзац что-то у меня не получился, поэтому просто представьте, как я тут сыплю какими-нибудь чудесными метафорами про оратории света, щеголяю словами типа «анабасис» и прочая в том же духе.

Вместо этого у меня зачем-то сформулировалось про пользу, которую я как специалист по игровой локализации с китайского на русский таки извлекла из чтения Гомера на древнегреческом.

С точки зрения языка «Одиссея» — освобождающее чтение: Гомер очень запросто обращается с языком, он легко, без пиетета отсоединяет приставки от глаголов (от приставки соединяет — вот так вот делает, стервец), добавляет в слова лишних звуков, а в предложение словечек, если они нужны ему для ритма, а если мешают, то наоборот что-нибудь обрывает и выкидывает, ставит слова в том порядке, который ему нужен, придумывает новые формы и т. д. и т. п.

Для меня как для человека, всегда боящегося в тексте отцепиться от нормы, это важное напоминание: язык не только резец в руке, но и мрамор под ней. Язык пластичен (да, метафора с мрамором вышла сомнительная, глина была бы лучше) и может меняться не только под действием законов и ширнармасс, но и властью одного человека, который решил, что вот в его тексте это слово будет таким, потому что это хорошо. И если реально будет хорошо, то слово из текста быстренько разойдется и станет новой нормой, см. Данте.

Мне кажется, работа в локализации (или просто жизнь) сделала меня в плане обращения с языком заметно более ригидной: термины должны быть как в глоссарии, кавычки — как в стайлгайде, формулы в описаниях — как в старых текстах, значения — как в словаре, узус — как в корпусе. Правила важны, потому что над одной игрой работает много людей, и разнобой тут грозит полным хаосом, в котором потонут любые удачные решения. Делянка для творчества, конечно, есть, но довольно узкая.

И если вариться в этом постоянно, то вывариться в тухлую душнилу, падающую в обморок от дефиса вместо тире, очень легко. Поэтому лично для меня очень целительно периодически приходить постоять рядом с Гомером или Данте, для которых язык не является средством упаковки продукта на продажу, и они с ним в буквальном смысле творят чо хотят.

Правила важны, но отрыгивать переводы по правилам мы роботов уже почти научили. Видеть места, в которых нарушение правила сделает текст лучше, и нарушать его хорошо и красиво — вот в этом сейчас состоит наша главная ценность как людей-специалистов.

Да и душеспасительное в этом тоже, кажется, что-то есть.

#Ὀδύσσεια

Китайские мучения:

— Коллеги, у меня по этой домашке вопрос: как он там трупы переносил на мотыге? Ну не подвешивал же он их, как на коромысле.
— Наверное, нес он их просто на спине, а мотыгой на спину закидывал как рычагом.
— Или ставил мотыгу, на нее гробик, и потащил себе, как на тележке для покупок...
— Мотыге не хватило бы длины.
— И у него же некоторые трупы были не в гробу, а в циновку завернутые, они бы обмякали на мотыге и по земле волочились.
— А он их жгутиками перевязывал!
— И они, наверно, были уже околевшие.
— Я вообще думаю, что мотыга тут сама по себе, а трупы сами по себе! Инструментальная конструкция 用 тут к похоронам относится, а не к переноске. Бредет он такой хоронить, а из инструментов только мотыга и труп...

Если ваша мастерская литературного перевода не похожа на эту, даже не пытайтесь меня приглашать.

Муж после долгого отсутствия возвращается домой, дети делают по этому поводу приветственный плакат. Старшая дочка, продумавшая композицию и взявшая на себя самую сложную художественную часть, старательно вырисовывает разных членов семьи, включая кошек и чайник, и говорит младшей:
— Зайка, нарисуй побольше сердечек, а то ты их всего два сделала и те не раскрасила.
— Не хочу больше, мне надоело.
— Ну это же плакат для папы, чтобы его порадовать. Ты что, не хочешь порадовать папу?
— Хочу. Вот пусть папа на меня посмотрит и порадуется. Я — главная папина радость, а не сердечки.

Не могу отделаться от чувства, что многие сайты государственных учреждений в Италии делались каким-то очень схожим образом.

В кои-то веки у меня есть бумажная книжка для фото

Кадр из сериала 我的阿勒泰 (To the Wonder)

Дочитала на китайском книгу Ли Цзюань (李娟) под названием 记一忘三二. Китайцы отчего-то стали помещать на обложку китайских книг еще и английские переводы названий, вот у этой, например, написано Traces of the Past, очень удобно. На китайском название мне нравится больше, буквально оно значит "Одно помню, два-три забыла", но как его хорошо перевести на русский, представления не имею.

Это сборник коротких рассказов/эссе, в основном, про жизнь в китайской глуши в Синьцзяне. Я рассказы, которые не Борхес, понимаю плохо и люблю мало. А вот в Китае рассказы, кажется, весьма популярны и активно печатаются. Вот и у Ли Цзюань есть несколько сборников, самый известный из которых 我的阿勒泰 (Мой Алтай), по основному рассказу оттуда даже дивной красоты сериал сняли (как можно снять сериал по рассказу? понятия не имею, видимо, добавили очень много красивых видов природы).

Я вообще-то у Ли Цзюань собиралась прочитать более крупную форму — у нее есть трилогия 羊道 (Пастушья тропа), в которой она описывает, как ходила месяцами кочевать с местными казахами, — перед темой кочевания по степи мне устоять сложно.

Но 记一忘三二 выпала на меня в онлайн-магазине за смешные деньги, и у нее была симпатичная обложка, так что я как всегда осознанно и рационально ее купила и начала читать. В итоге книга мне понравилась куда больше, чем я ожидала. Это довольно незамысловатые автобиографические зарисовки, часто бессюжетные, порой куда больше похожие на записи в блоге, чем я люблю в литературе. Но в них есть какое-то неловкое изящество, юмор и своеобразная авторская интонация.

Как мне показалось, в основе этой интонации — растерянность. Я вообще-то растерянность терпеть не могу и стараюсь в ней не задерживаться, поскорее выпрыгиваю в осознания, решения и преодоления или хотя бы смирение. А вот у Ли Цзюань вполне себе получается задержаться в этом ощущении, его вынести и поделиться им, не погружаясь в жаление себя или поиск решения. Иногда жизнь оглушающе сложная, и что с этим делать непонятно, совершенно непонятно.

Думаю, что это один из секретов ее популярности (а она весьма популярна, если судить по доубаню): все-таки растерянность — очень понятная и уместная эмоция в современном мире, в котором ты маленькая стоишь и смотришь, как огромные волны проносятся рядом и разрушают один за другим куски привычного мироздания, а у тебя там ипотека была.

#книжки

Замечаю, насколько же легкие, смешные, прозрачно-ясные и в сущности нейтральные по стилю китайские тексты после перевода теряют свою простоту, становятся отчетливо экзотическими, обрастают частоколом сносок или вшитых пояснений, странненьких для русского уха слов, устремляются синтаксисом в какое-то неуклюжее ретро.

В своих ученических переводах вижу, в первую очередь, конечно (пытаюсь править свой перевод к мастерской, и от разных правок он становится то непонятный, то грузный и тяжеловесный). Но и в чужих, хороших, сделанных с любовью и мастерством переводах тоже вижу порой, как легкий челн превращается в разрисованную малопонятными символами оплывшую баржу.

Тем радостнее, конечно, когда читаю какую-нибудь китайскую книгу в русском переводе, и она в нем живая, простая и складная. Но все еще пока для меня это выглядит немножко как магия.

Продолжаю понемногу читать итальянскую книжку про древнегреческий, и она продолжает не слишком мне нравиться. (Можно было бы, конечно, бросить и начать нормальную, коих мульон, но мне всегда жалко бросать книжки на иностранном языке, где уже 100 страниц прочитано, как же, такой труд пропадёт!)

Одна из причин моего недовольства, наверное, в том, что автор там постоянно напирает на то, какой древнегреческий необычный. Аспектуальность превыше времени, видели ли вы такое?! (Да, видели, в китайском это куда как более выражено). Двойственное число! (В арабском оно тоже есть, и что?) Падежи! (Да-да, очень необычная штука.)

Для меня же прелесть изучения древнегреческого состоит не в новизне, а в каком-то противоположном ощущении — как будто вспоминаешь что-то, что когда-то давным-давно знала, но хорошенько забыла. Или как будто учишься разбирать звуки басовой партии, которая всегда была где-то на фоне любимой композиции, но ты по невежеству никогда не могла как следует ее различить, уловить ритм и понять, что именно она привносила в музыку.

И тот факт, что как следует вспомнить и до конца разобрать вот это наваждение прошлого никогда не получится, только делает процесс вспоминания и разбора еще более мучительно-приятным.

Эдакое умиленное разглядывание фотографических карточек, где ничего толком не разобрать, но одно из смутных пятен на картинке — почти наверняка ты, и мир у тебя тогдашнего полон золотого света и надежд, и ничего плохого с тобой, конечно, никогда не случится.

Попалось у Данте прилагательное dilettoso с красивым значением «несущее радость и духовное наслаждение», полезла искать, родственное ли оно с «дилетантом», — и таки да, dilettante по этимологии своей негативных коннотаций не имеет — это человек, который занимается чем-то исключительно ради собственного удовольствия, по любви, с наслаждением, приятно проводя время.

А dilettare, помимо прочих значений (таких как «любить» и «заниматься чем-то исключительно ради собственного удовольствия»), может в старых текстах означать еще «(о растениях) развиваться в подходящей среде».

Как-то меня это поддерживает в моих дилетантских занятиях. Словно бы есть в них отсвет восхожденья к выси озаренной, началу и причине всех отрад.
#LaCommedia

— Мама, папа утки — гусь?
— Нет, папа утки — селезень. Вообще утка-мужчина — это селезень.
— Тогда маленький утка-мальчик — селезёнок?

Я довольно давно уже ничему не училась, да еще и с преподавателем и с группой, так что переоткрываю для себя радости и сложности этого занятия.

Обе основных моих учебы сейчас (курс литперевода с китайского и группа чтения «Одиссеи» на древнегреческом) предполагают формат еженедельных вебинаров, где мы прямо вот сидим все вместе в одно время на одном экране в зуме и все вместе что-то учим.

При этом всё нарастающая интенсивность моей работы и материнских обязанностей приводят к тому, что с греческого мне каждую неделю приходится уходить прямо посредине занятия, а китайский иногда пропускать. Я потом все это пытаюсь догнать и компенсировать просмотром записей и материалов, но разница в эффективности синхронного и асинхронного обучения просто потрясает мое скромное воображение.

Поначалу я списывала это на особенности фокусировки внимания и сеттинг: все-таки для занятия, которое идет в прямом эфире, я разгоняю всех родных, отключаю все оповещения, наливаю кружку хорошего чая, надеваю наушники и полностью включаюсь в занятие у компьютера с двумя большими экранами. С просмотром записей такое организовать получается редко. Но в последний раз на синхронном занятии по греческому я присутствовала вполуха, пока рулила по серпантинчикам в темноте, сигнал периодически прерывался, чат я читать не могла, и все-таки ощущения у меня от учебы были хорошие и знания как будто бы усваивались тоже совсем не так плохо, как диктовали обстоятельства.

Пришла для себя пока к двум выводам: во-первых, хотя многие знания представляют для меня ценность сами по себе, все-таки в компании других людей, которым вот это вот обсуждаемое и изучаемое тоже важно и интересно, объект штудий автоматически получает от мозга огромный приоритет и зеленый свет на расход больших ресурсов внимания и памяти. При этом собственно в процессе расход этих больших ресурсов не ощущается, чувствуется просто «мне очень интересно».

Во-вторых, на занятии темп и ритм задает преподаватель, а не я сама, и почти всегда этот темп получается гораздо более медленный, чем я бы выбрала сама. По большому счету, на обоих курсах, которые я прохожу, мы занимаемся тем, что по полтора часа очень внимательно смотрим на крошечные куски текста, многократно перечитывая одно и то же в чуть разных вариациях и обращая внимания на разные его аспекты. Делать это в одиночестве в таком темпе чаще всего довольно скучно и/или трудоемко. В компании скуки не случается, дело-то мозгом отмечено как важное социальное взаимодействие. И вот получается, что для меня это дополнительное учебное время, которое происходит уже после того, как «ну я тут все поняла, можно идти дальше», — это принципиально важный кусок, который во многом определяет, останется что-то в моей голове от урока или нет.

Думаю, что стоит попробовать переставить в голове установку «выучить как можно скорее» на «выучить как можно медленнее» и посмотреть на результаты.

Мелкая играет с плюшевыми игрушками:
— Черепаха-черепаха, зачем тебе зеркальце?
— Просто хочется пожить красиво!

Ох уж этот манкий блеск грошовой роскоши, черепаха.

В не очень пока впечатлившей меня книге про любовь к греческому "La lingua geniale: 9 ragioni per amare il greco" проскользнуло такое замечание: если в языке нет грамматической категории для глаголов будущего времени, то оно там может выражаться через глаголы «хотеть, собираться». Не «я поеду на море», а «я хочу поехать на море».

И я вспомнила, как же меня бесило вот это выражение будущего времени в китайском языке через 要 (нужно, собираться). Для меня «я поеду на море», «мне надо поехать на море» и «я собираюсь поехать на море» были совершенно разными предложениями с разным смыслом, и мне казалась совершеннейшей нелепостью невозможность различить эти смыслы без контекста.

Сейчас же я думаю, какой самонадеянностью мы обладаем, когда разделяем эти понятия и полагаем, что «я поеду» — что-то большее, чем наше намерение и желание сложить неслучившееся в угодную нам картинку. Нет ведь никакого определённого будущего времени, одно сплошное «я хочу», «я собираюсь», «мне нужно».

Забираю тут как-то большую детку из школы внепланово. Одеваюсь в то, что из шкафа выпало — лимонно-желтые треники необъятной ширины, небесно-голубой свитер оверсайз. Захожу в школу, мне на вахте говорят нежно:
— Что такое, солнышко?
Странные у них тут нравы, думаю, сразу видно, что художников учат.
— Да вот, — отвечаю, — мне бы дочь забрать.
Тут собеседница ненадолго уходит в шатдаун, после чего наконец светлеет лицом:
— Ах, так вы мама! Я вас перепутала с дочкой!
«Ну, — думаю, — вы тут вообще уже. Абсентом обпились, что ли? Мы, конечно, похожи, но не настолько всё-таки».
Выходит дочка — в огромном ярко-розовом свитере в оранжевую полоску и широченных трениках мятного цвета.
Ну ладно, кое-что общее у нас определенно есть. Мы явно приносим в этот мир больше красок и объемов. Наверно, и правда можно перепутать.

Читаю «Метр и смысл» Гаспарова, и там излагается довольно очевидная, наверное, мысль: в силу исторических причин разные стихотворные метры обрастают разными семантическими ореолами, и мы подсознательно ассоциируем их с некоторыми темами, сеттингами, стилями.

Самый яркий пример тут гекзаметр, который нас однозначно переносит в эпоху Ахиллесов и Одиссеев, хотя по большому-то счету ничто в самом этом способе ритмической организации текста не указывает напрямую на тематику и характер стиха. «Эпичность» — это не столько имманентное свойство гекзаметра, сколько результат нашего импринтинга на определённые образцы.

Есть куда менее заметные, но все же действующие семантические ореолы — вот, например, дактилическая рифма (рифма с ударением на третий слог с конца строки). Она вполне себе присутствовала в русских былинах и протяжных народных песнях, а вот в собственно русской литературной поэтической традиции, сильно прислонявшейся к европейским образцам, ее поначалу толком не было, потому что её не было в этих самых образцах. А когда дактилическая рифма появляется в русских стихах, то в сочетании с хореем быстро становится там выразительницей «народности», старорусских «томногорестных чувств»:

ах! не всё нам реки слезные
лить о бедствиях существенных!
На минуту позабудемся
в чародействе красных вымыслов!

(Карамзин, «Илья Муромец», суперактуально звучит, кстати, это прям я, закрывающая новости и открывающая «Благословение небожителей»). И так потом этот карамзинский хорей с чередованием мужской и дактилической рифмы и тащит на себе всю дорогу ореол то народности, то томногорестности, то их обеих практически по всей истории русского стиха.

И вот мне теперь ужасно интересно, как это работает с прозой, потому что у нее ведь тоже есть ритмическая организация, хоть и не такая явная.

У меня есть подозрение, что вот это предложение заставляет сердце ёкать именно из-за ритма — ну как, из-за вот этого сочетания инверсии с неприкрытым ямбом в конце:

В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

И, возможно, примерно повторив этот ритмический рисунок фразы с ударным финалом, можно выстроить эдакий телепорт в Булгакова.

Чую в этом некоторый потенциал в плане художественного перевода.

Мелкая детка сражается с пенопакалипсисом, вызванным неумеренным выливанием мыла в ванну, и ругается:
— Плохая, неумная пена!
Подумав, с сочувствием прибавляет:
— У тебя ведь и мозгов-то нет...

Встретила на официальном сайте PlayStation чудесно поувядшее слово «бумажник».

Интересно, почему приняли решение использовать именно его, а не «кошелёк».

Считаю, что валюта для электронного бумажника должна всенепременнейше именоваться ассигнациями. И чтоб в конце сообщения о пополнении счета прибавляли значительно «Благоволите!»

На курсе литперевода узнала интересный приём для состаривания текста — сделать порядок слов чуть более «немецким» — с глаголом в конце. Если синтаксические кальки с французского и английского мы воспринимаем как ошибку, то германизмы ощущаются приятным ретро.
Наступит ли день, когда «проезжая мимо станции, с меня слетела шляпа» будет производить на русскоязычного читателя уютное ностальгическое впечатление? Мне пока такое представить сложно.

Коллега спрашивает:
— Слушайте, можно я в маркетинговых материалах напишу слово «прокачка»? Оно тут куда понятнее улучшений и развитий.
Злобно бубню:
— Конечно, пиши «прокачка». Не будем вводить людей в заблуждение. Какое от игр развитие и улучшение? Одна сплошная прокачка. Для развития лучше бы книги почитали.