Эпифании и пельмешки

Вчера на занятии по древнегреческому был такой кусочек

Так сказав, на Олимп отошла совоокая дева,
Где, говорят, нерушима — вовеки — обитель бессмертных.
Ветры ее никогда не колеблют, не мочат водою
Струи дождя, не бывает там снега.

И как нам преподавательница ни намекала на Горациев и Ломоносовых, подозрительно похожий текст мне вспомнился только из Пратчетта:

Фронтон здания был украшен девизом почтовой службы, выложенным большими бронзовыми буквами: «НИ ДОЩЬ, НИ СНЕК, НИ МРАК НИБЕСНЫЙ НЕ УДЕРЖАТ ВЕСНИКОВ СИХ АТ ИСПАЛНЕНИЯ ДОЛГА».

Ну у Пратчетта он взялся из девиза американской почтовой службы («Ни снег, ни дождь, ни жара, ни мрак ночи не помешают нашим курьерам доставить вашу посылку вовремя»), а уж откуда его взяли американские почтальоны, как знать, может, и Гомер там потоптался, а может, просто архетипы такие архетипы.

#Ὀδύσσεια

— Нельзя выбрасывать хлеб, — наставляет нас мелкая детка.
Согласно киваю.
— В хлебе Иисус! — явно кого-то цитирует она.
— Как же он там помещается? — недоумеваю.
Задумывается.
— Наверно, он там в порошке. Магическом. А потом из этого порошка прорастает маленький Иисус.
— Типа как плесневый грибок.
— Вроде того.

Воистину неисповедимы пути господни.

Главная героиня вылезает из пижамы фриланс-иллюстратора и матери трех детей, чтобы отправиться в логово самых настоящих художников в Шанхай. У нее есть три месяца, чтобы познать все благородные истины, найти смысл в современном искусстве, занять в нем свое место — и все это в совершенно фантасмагорическом городе-грёзе в компании людей, которые творят перформансы с игрушечными тиграми и пластиковыми стаканчиками, говорят на птичьем языке, а умение рисовать почитают за низменное и презренное.

Героиня-то как раз любит и умеет изображать маленькие моменты жизни, потому что полагает, что «настоящим радикализмом в наши дни были бы изображения красоты обыкновенной жизни, преподносящие ее как фурор и сенсацию, которой она и является вот уже тысячи лет». Искусство для нее — про красоту, а не про дырявые колготки, которые описываются как «зыбкие ассамбляжи, которые напаивают пространство сложным психологическим конфликтом радикализации и пресыщения». Но она полна решимости разобраться, как же так вышло, что искусство теперь — вот это.

Это очень обаятельная, динамичная книга, в которой есть развитие и внутренний стержень, но есть и много очаровательных мелких деталей, красивых формулировок, занятных образов, смешных зарисовок, а главное любви и любопытства, которые никогда не лишние.

(*В описаниях перформансов есть всякие отвратительные издевательства, в том числе над животными, этого мало и героиня от этого в ужасе, но они таки есть)

Я: не люблю книги, похожие на блоги, автофикшн и всякое про Китай не от китайцев.
Тоже я: читаю автофикшн Светланы Дорошевой про художественную резиденцию в Шанхае «Каждый вдох и выдох равен Моне Лизе», стилем очень похожий на самый что ни на есть блог, и очаровываюсь до невозможности.

Прочитала на выходных «Калечину-Малечину», жуткая книжка, но хтонически прекрасная, Ремизовским страшненьким обаянием разверзшейся бездны в цветном платочке (собственно калечина-малечина из его стихотворения попала в название).

Тошная наша жизнь инопланетянскими детскими глазами, изложенная немного поломанным, но от того лишь более совершенным языком.

В какой-то момент всерьез размышляла, не является ли чтение современной русской литературы для меня изощрённой формой селфхарма, но тут книга сделала неожиданный кульбит и вырулила в хэппи-энд. Ну вот и славно, ну вот и хорошо.

#книжки

Мелкая детка ест рубленую куриную котлету, спрашиваю, вкусно ли.
— Снаружи ну очень вкусно. Внутри чуть менее.

Дочитала меж тем «Сочувствующего» и, хотя мне концовка не то чтобы сильно понравилась по-человечески — читать было тяжело, а каким-то озарением меня от всего этого довольно мучительного чтения не пронзило, — но я всё равно очень довольна прочитанным.

Во-первых, потому что давно не читала книг, где язык повествования — это фактически самостоятельный герой, где «как написано» не менее важно, чем «что написано» — не только с эстетической точки зрения, но и с сюжетной.

Во-вторых, потому что пока чуть ли не все приличные люди любят сухие поджарые лаконичные книги без единого лишнего слова, я скучаю по развесистой витиеватости, каковую нынче мало кто себе может позволить, поскольку вполне логичным продолжением ее ожидаются упреки в тяжеловесности, дурновкусии и вторичности (чаще всего небезосновательные). Здесь это здорово обыграно, и та самая вторичность — не баг, а фича. Тяжеловесности же и вовсе нет. Вообще сама книга достаточно динамичная и сюжетная все-таки (тоже люблю).

В-третьих, я люблю циничных героев, умеющих шутить не совсем уж беззубые шутки, в том числе над собой. А такие герои как будто тоже подвымерли на современном литературном ландшафте. Ну вот безымянный главный герой Нгуена не совсем вымер, спасибо ему за это. Как-то вот так вот он изъясняется, а я такое люблю:

Как-то вечером, еще в начале съемок, я между делом упомянул об этом в его обществе и получил в ответ взгляд, полный жалостливого любопытства, – в последнее время я привык ловить на себе такие взгляды, словно подразумевающие, что у меня расстегнута ширинка, но это не должно меня беспокоить, поскольку смотреть там все равно не на что.

PS: на всякий случай предупрежу, что там список контент-ворнингов едва ли не длиннее самой книжки.

#книжки

Я: твердо решаю не начинать новых книг, пока не дочитаю хоть что-то из начатого.
Также я: вижу книгу «9 причин любить древнегреческий»

К курсу литперевода пытаюсь перевести кусочек рассказа Сяо Хун о школе для девочек в 1930-е гг. в Китае, никак не могу найти подходящий стиль на русском. Уже заглянула в Тэффи, прочитала довольно внезапных для меня «Парфеток и мовешек». «Кондуит и Швамбранию» скачала повспоминать. Но как будто все не то.

«Парфетки и мовешки», если кому вдруг интересно, — довольно посредственная, но бодренькая книжка про институток начала XX века, рассчитаная на читателя лет эдак 10, с соответствующим (практически отсутствующим) накалом сюжета и с соответствующим (полностью отсутствующим) развитием героев. Язык там забавный, в нем много интересных словечек — медамочки, шерочки, пепиньерки, класнюхи, силюльки, дортуары и рекреации.

Но вот это всё как раз в китайском переводе использовать нельзя, нужны какие-то мелкие особенности согласования, нормальные, но не самые частотные слова, и тут не получается ничего стоящего поймать.

Но и с оригиналом я в этот раз никак в такт не войду, до этого у нас на перевод был Янь Лянькэ, и вот он захватывал и тащил за собой по тексту сначала оригинала, а потом и перевода. А тут я как будто через пыльное стекло смотрю, мутновато все, не могу навести фокус.

Мелкая детка обнаруживает коробку из-под свечки и проявляет экологическую сознательность:
— Ты знаешь, что коробки лучше не выкидывать, а переиспользовать? Можно сделать из них что-то красивое и полезное. Например, это... Ну, такую штуку, из которой выходит вампир или мумия...
— Гроб?
— Гроб! Мы можем сделать красивый и полезный гроб!

Очень понравилось у Лозинского использование творительного падежа

воздух страхом цепеня

Зачем не светел смелою гордыней

В оригинале там разное: где-то однородные члены (зачем не сияешь и не имеешь смелости), где-то сравнительный оборот (страшно так, что воздух трясся).

А на русском вот эти конструкции с творительным падежом, по-моему, чудо как хороши. Они могут разбавить синтаксическое однообразие, убрав мусорные параллелизмы — например, если в тексте уже полно однородных членов или, допустим, парочек деепричастие + глагол.
Они могут свернуть тяжеловесные сравнительные обороты в емкое и лаконичное выражение из пары слов. И плюс они, по-моему, дают какой-то необычный взгляд на мир, сближаясь с метафорами, но в строгом смысле ими не являясь.

Не умею пока таким пользоваться, но отметила для себя, что это прям очень хорошо.

#LaCommedia

Веду машину, глохну на крутом подъеме. Сын вежливо спрашивает:
— Мам, а с машиной всё в порядке? Мне кажется, она довольно часто глохнет. Может, с ней что-то не так?
— У этой машины проблема одна — дерьмовый водитель. В остальном с ней абсолютно все в порядке.

Мелкая детка просит меня придумать ей историю. Я смотрю на ее хлюпающий нос и начинаю:

— Жила-была девочка, которая очень не любила сморкаться. И вот соплей у нее в носу было все больше и больше, пока однажды в них не завелись грибы. Ах, какие там росли замечательные грибы — и белые, и опята, и лисички, и разноцветные сыроежки. Девочка их собирала, сушила, солила и жарила. И очень ей это нравилось. Но потом она выздоровела, сопли прошли, и грибы кончились, пришлось снова ходить за ними в лес. Конец.

— А у меня для тебя тоже есть история, слушай! Жила была одна мама, которая все время говорила своей дочке: «Высморкайся, высморкайся, у тебя полный нос соплей, высморкайся». И от этого постоянного бубнения у нее на голове выросли грибы! Тогда мама не растерялась, собрала грибы, пожарила и съела, а бубнить перестала, потому что теперь она была сытая и довольная. Конец!

Один — один.

А начала я читать «Сочувствующего», чтобы посмотреть, какой эффект производит в объеме целого романа неоформленная прямая речь. (Когда персонаж вот так вот говорит: я ничего особенного не делаю, просто общаюсь без кавычек и тире.)
Если честно, то никакого эффекта не производит.
Настолько хорошо и органично все сделано, что я бы и не заметила, если бы специально не смотрела. Всё-таки пунктуация — это тоже социальный конструкт, и даже эту священную корову можно иногда хлыстиком подстегнуть в нужную сторону.

(Зато начала упомянутого на том же курсе «Сочувствующего» Вьет Тхани Нгуена в русском переводе Бабкова, и это так безупречно-точно сделано на уровне языка, что я просто пищу.

Например, на первых же страницах я подумала, что язык рассказчика чуточку слишком хороший — как у будто у иностранца, который всячески старается подчеркнуть, что владеет им лучше носителей. И вскоре рассказчик прямым текстом заявляет, что для него было буквально делом чести выучить английский идеально, и он явно доволен тем, как может щелкать этих задавак-носителей по носу языковым превосходством.)

Проблема с курсом по литературному переводу с китайского в том, что к каждому занятию даются в качестве домашнего задания отрывки из крутых книг, которые хочется немедленно прочитать целиком. Но если учесть, что в среднем на прочтение одной книги на китайском у меня уходит 40 часов, то понятно, что читать раз в неделю по книге я могу только в режиме марафона ежедневного 8-часового чтения. Было бы славно, но пока нет.

Снилось тут как-то, что в компьютерной игре кнопка выброса из инвентаря называлась «Выхламливать».
Как обычно во сне бывает, название показалось достойным глубокого осмысления.
(На картинке кнопка не из моего сна, но тоже с любопытной формулировкой).

Одна из загадок Одиссеи — что означает слово ἀλφηστής (альфестес), которое используется в шестой песни в описании феакийцев, вот тут:

Жили в прежнее время они в Гиперее пространной
Невдалеке от циклопов, свирепых мужей и надменных,
Силою их превышавших и грабивших их беспрестанно.
Поднял феаков тогда и увел Навсифой боговидный
В Схерию, вдаль от людей, в труде свою жизнь проводящих.

Как будто не очень логичный переход от свирепых грабителей к людям, проводящим жизнь в труде. От трудолюбцев-то вроде как и необязательно валить аж на Схерию.

Но есть версия, которую в нашей группе чтения все очень полюбили, особенно я.
ἀλφηστής может означать не только «занятые трудом», но и «те, кто едят муку», «мукоеды». И если вспомнить, что циклопы вообще-то жили на Сицилии, а Сицилия издревле славилась своим зерном, все сходится.

Ох уж эти свирепые сицилийские мукоеды, которые едят пасту с хлебом и даже мясо и овощи непременно обваливают в крошках перед тем, как зажарить! Навсифой, несмотря на мою горячую любовь к местному хлебу, понимаю твои чувства.

#Ὀδύσσεια

Мелкая вечером с энтузиазмом:
— Давай сыграем в поиск сокровищ!
Смотрит на мое скептическое лицо и уточняет:
— В кровати. Лёжа.

Чем дольше я работаю в локализации игр, тем меньше люблю игры и геймдев, а вот к суетливой многоязычной многоголосице собственно отдела локализации питаю все более нежные чувства.

У немецкого не входят надписи на кнопки; японцам нужна таблица отношений между всеми персонажами; в испанском и французском вот эти термины звучат неприлично (такое ощущение, что в испанском и французском примерно каждое второе слово как-нибудь да связано с сексом); нет, мы не можем назвать этого персонажа чёрным по-английски, пусть он и робот; смените формат дат; в тайском шрифте потерялись куски букв; сроки нереалистичные, мы не успеваем, и мы не успеваем, никто не успевает — фух, как-то все-таки успели. И так каждый раз.