Про слова, которые мне нравятся. Перевожу игры с китайского, живу в Италии, учу древнегреческий, читаю книги, разговариваю с людьми. Непрофессиональный блог с отсутствующим личным брендом.
Когда читаешь по-русски про любимый пример удачной локализации/транскреации — перевод названия «Кока-колы» на китайский, успех всего этого мероприятия часто сводят к правильном подбору иероглифов, передающих и оригинальное звучание, и приятный смысл (可口可乐, «кэкоу кэлэ» — «вкусно и весело»). И мораль обычно такая, что, мол, не записывайте транскрипцию своей торговой марки иероглифами наобум, чтобы не получилась «дряхлая козявка грустит под мостом». Берите хорошие иероглифы!
Но вообще-то изящество этой локализации, конечно, лежит в области синтаксиса и ритма: фраза из четырех иероглифов-слогов, да еще и составленная из двух параллельных пар осмысленных двуслогов — надиктованный Шицзином прекраснейший образец, средоточие совершенства и радостной устойчивости в китайском каноне. Подчеркнутая повтором иероглифа 可 параллельность — главное украшение древнекитайского — и сейчас задевает струнки какие надо струнки, создавая ощущение, что слова составлены хорошим, правильным образом. Как я ощущаю куда более осмысленной и совершенной любую ерунду, если она сказана ямбом.
Иногда мне кажется, что вся эта наша околословесная деятельность — просто неуклюжая надстройка над потребностью говорить и слышать звуки в правильном ритме.
Одна из вечных мелких потерь в околохудожественных переводах с китайского — слово 万 wàn, которое означает «десять тысяч». В китайском это последний из базовых разрядов (как у нас тысяча), поэтому никакой арифметической дотошности в нем не слышится.
Как мы можем сказать «тысячи звёзд» в смысле «много», так в китайском можно сказать вот это самое 万, и это будет красиво и поэтично. А в русском «десять тысяч звёзд/людей/роз/чего-то ещё» звучит гораздо менее изящно, много куда не входят ритмически или отдают каким-то странным педантизмом. Часто поэтому десятки тысяч у нас превращаются в тысячи или даже и сотни, а то и миллионы.
Но когда мы хотим подбавить пафоса, то пишем «мириады» («У нас опять мириады в заголовке! Пользователи решат, что мы других слов не знаем!» — «Но ведь красиво!»). Недавно наконец до меня с запозданием дошло, что это, по большому счету, очень даже точный перевод, ведь мириады происходят от греческого µῡριάς, означающего именно что «десять тысяч».
Внутренне хихикая, вспомнила тут же, что мириады есть у нас дома — в русском существует ведь прекрасная «тьма», которая когда-то тоже означала «десять тысяч».
Полезла проверять и обнаружила, что в русский язык «тьма» конкретно в этом своем числовом значении, по-видимому, пришла из монгольского, где «түмэн» — войско из десяти тысяч всадников. А в монгольский оно могло прийти из тохарского, где десять тысяч звучат как tmān. А в тохарский, кажется, оно проникло из древнекитайского, где слово могло звучать примерно как tman. И произошедшее от него современное китайское 万 wàn русской «тьме» вполне может быть не самым далёким родственником.
Никогда строка «Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы» не будет для меня прежней.
Младшая на детской площадке возле библиотеки уверенным тоном:
— Спрошу у тех девочек, хотят ли они со мной играть. Если хотят, то мы подружимся. А если нет, то у меня вообще-то с собой шесть новых книг, так что как-нибудь сегодня обойдусь и без подружек.
Нет, мои блестящие стратегии социализации не умрут со мной — они сохранятся в моих потомках.
Давно люблю китайские самоуничижительные способы сказать «мой», «моё», например:
愚 (глупец) — я 鄙人 (дикарь, человек из захолустья) — я 小人 (маленький, незначительный человек) — я 老朽 (старое гнильё) — я (пожилой человек) 箕帚 (совок и метла) — я (жена, невестка) 拙作 (неуклюжее сочинение) — моё творчество 寒舍 (холодная хижина) — мой дом 陋室 (убогая каморка) — моё жилище 犬子 (щенок) — мой сын
Забавно, конечно, что у самоуничижений тоже была своя иерархия — чтобы научиться изящно называть себя невежественным глупцом, надо было вообще-то для начала получить неплохое образование.
А правитель всех этих невежд и грязных старикашек в доциньскую эпоху, например, называл себя не «Наше величество», а скорее «Наше ничтожество» (寡人 — человек скудных добродетелей).
— Ты куда? — спрашиваю у мелкой, которая решительно надевает сандали. — Я собираюсь в Юникорнландию, мне надо встретиться с друзьями-единорогами. — Можешь собираться куда угодно, но я лично еду к китайцам за новой метлой, — говорит тоже уже обувшийся муж. — Нам по пути! — довольно заключает дочь.
Когда вам пять лет, Юникорнландия и хозяйственный магазин расположены настолько близко, что, может быть, даже в одном и том же месте.
Слушала на пробежке лекцию Одифредди о реализации идеи нуля (как отсутствия, пустоты и ничегошности) в искусстве.
И как любопытный пример вшитого в культурную ткань не-существования приводились вымышленные книги в «рецензиях» Борхеса. Особенно, мол, интересна выдуманная им книга «Бог лабиринта» — ведь её потом в романе Сарамаго читает главный персонаж и довольно много нам о ней рассказывает. Книга никогда не была написана, но в каком-то смысле она существует, у нее даже читатель есть — ну и что, что вымышленный.
Очарованная этой историей, прибегаю домой и думаю, что надо это проверить, почитать хотя бы Борхеса, уж бог с ним с Сарамаго, написать про это пост в канал. Естественно, по пути я забыла имя вымышленного писателя, название рассказа Борхеса и романа Сарамаго, но мы же в XXI веке живем.
Вбиваю в гугл «Борхес Бог лабиринта Сарамаго», но ничего нужного в выдаче не нахожу. Пробую «Борхес Бог лабиринта», «Борхес Бог лабиринта вымышленная рецензия», «Сарамаго Бог лабиринта», «Борхес Лабиринт богов» (мало ли). Гугл упоенно рассказывает мне на разные голоса, как Борхес тесно связан с лабиринтами, хорош в вымыслах и рецензиях, но рассказа нет. Спрашиваю искусственный интеллект, он с сомнением предлагает в качестве вымышленной борхесовской рецензии «Приближение к Альмутасиму», но честно признает, что ни с лабиринтами, ни с Сарамаго этот рассказ не связан.
В отчаянии принимаюсь искать на итальянском, а параллельно на смеси английского с нижегородском (помню из лекции, что вымышленный Борхесом роман написан англичанином), и покачнувшаяся реальность возвращается на место: сразу находится и «Анализ творчества Герберта Куэйна» Борхеса, и «Год смерти Рикардо Рейса» Сарамаго, и статьи про интертекстуальность. И вымышленная книга вымышленного Герберта Куэйна действительно называется «Бог лабиринта», The God of the Labyrinth, ничего я не перепутала.
Но, но, но — на краткий миг нашей с гуглом совместной импотенции мне пришла в голову вот какая мысль: Одифредди ведь математик, а какой математик не любит рекурсию? И разве не было бы крайне изящной рекурсией выдумать для лекции историю про то, как выдуманный персонаж Сарамаго читает выдуманную книгу из выдуманной рецензии Борхеса?
Книга The God of the Labyrinth за авторством Герберта Куэйна, кстати, есть на Goodreads, и три человека поставили ей пять звёздочек. Как знать, может, одним из них был Рикардо Рейс?
Перебрасываемся с мужем шутейками в режиме пинг-понга, в какой-то момент он останавливается и восхищается нашим остроумием и быстротой реакции: — А здорово у нас выходит. Прямо кабаре! — В этом веке мы называем это «стендап», — парирую. — Уф, даже для резвых шуточек мы теперь используем не французское слово, а американское. Какой позор.
Надо как-то, наверно, уже признать, что Гаспарова «Метр и смысл» я месяц как дочитала. Бралась за книгу, чтобы поискать подтверждение одной своей странной идейке про ритмику русского языка. Как положено глупым идейкам дилетантов, она базировалась исключительно на моих личных ощущениях и должна была дать один изящный и простой ответ на множество сложных вопросов.
Может, это чтение научпопа меня так деформировало — классные научно-популярные книжки часто получаются, когда сложную область знания удается свести к очень простым (желательно, красивым и глобальным) тезисам, которые человек малосведущий способен приблизительно понять.
Но вообще-то не всему и не везде есть блистательно простые объяснения. И упрощенные до предела модели часто могут лишь сводить с толку, потому что реальность вовсе не живет по правилам “А, потому что Б, потому что В”. Куда чаще это “А, потому что Б и В одновременно, но также потому что Г и Д, только в противоположную сторону, в то время как Е, Ж, З оказывают на А и В некоторое разнонаправленное слабое влияние, а также в деле замешано И, но никто не понимает как.”
И вот «Метр и смысл», по-моему, — хороший пример сложной модели такой сложной меняющейся системы — русской метрики. У русской поэзии, каждого ее метра и размера много разных источников, а у каждого из них есть куча своих источников, и все это разноголосие переплетается, дополняет друг друга, конфликтует, полнится новыми и новыми стихами, рождает новые формы и смыслы.
«Метр и смысл» это честно описывает, но в полный хаос и перечисление деревьев в чаще не скатывается: книга все же описывает систему, причем с вполне определенного ракурса, ищет в лесу тропинки и их находит. Семантические ореолы у сочетаний русских метров, размеров и рифм, кажется, и правда можно выделить, только вот будут они довольно сложно устроены, да еще и эволюционируют со временем.
Но простых ответов в духе «пишите частушки хореем, а баллады амфибрахием» в книжке нет. И слава богу.
— Идёмте же все вместе на курсы выживания! — говорю. — Как здорово! Постройка убежища в лесу, разведение костра хитрыми способами, обращение с ножом! С детства обожаю метать ножи!
— Ни капли в этом не сомневаюсь, — опасливо отвечает муж. Но как-то без огонька говорит, как будто не хочет два дня сидеть в мокром лесу в убежище из лапника со смрадным огоньком и метать ножи в трухлявый пенек.
— Это будет прекрасный новый опыт для детей, — соловьем разливаюсь я. — Куда мы катимся? Дети разучились метать ножи и разводить костры! Живем как унылые буржуа. Баста! Даёшь курсы выживания! Проведем два дня в лесу, без постылой цивилизации, без гаджетов и потока новостей, будем жить простой жизнью... А нет, знаешь, я передумала.
— Почему? — лицо уже почти смирившегося с ночевкой под деревом мужа озаряет надежда. — Что случилось?
— Цену увидела, — мрачно отвечаю я. — 180 евро со взрослого, 120 с ребенка. Дороговато встанет.
— Ну все логично, — ехидно ответствует муж. — Это же курсы выживания. Сначала два дня выживаешь в лесу. Потом до конца месяца выживаешь на оставшиеся от зарплаты деньги...
Древнекитайский: Всё элементарно. Берёшь субъект + глагол + объект — и получится предложение. 臣 (подданный) + 处 (занимать) + 官 (должность) = 臣处官, «Подданные занимают должности».
Я: Идеальная логика, целиком ее разделяю.
Древнекитайский: Если мы добавим между субъектом и глаголом 之, то это уже будет не предложение, а номинализованная структура. 臣之处官 — Занимание подданными должностей.
Я: Ну... Допустим. Странно, конечно, но номинализация — это удобно. Занимание так занимание.
Древнекитайский: А если мы в конце добавим 者, то мы снова номинализируем всю конструкцию! Только со значением «тот, кто (что-то делает)».
Я: Э-э... 臣之处官者 — те, кто осуществляют то, что подданные занимают должности?! Некто, занимающиеся заниманием должностей подданных? И все это, чтобы сказать «чиновники»?! Серьёзно?
Древнекитайский обиженно: Другой грамматики у меня для вас нет.
Мелкая дочь заговорщицки: — Мама, я должна рассказать тебе правду... — (Мысленно готовлюсь к привычному набору правд о чем-то разлитом, порванном, испорченном.) — Короче, такое дело... Печеньки «Орео» и «Ринго» на вкус вообще одинаковые!
Одно из самых непримиримых разногласий китайских нарративщиков и русских переводчиков — это битва за половую ясность. Мы со своей языковой упоротостью по гендерным окончаниям ломаем удобную для китайцев систему, в которой можно сначала создать персонажа, всю его историю и реплики, а уж потом решить, какого оно пола — что художники нарисуют, такой и будет гендер, ну а пока просто переведите четыреста реплик как-нибудь эдак агендерно.
На любом проекте борьба эта идет с переменным успехом.
Но недавно наконец получила вместе с текстом исчерпывающую информацию в графе гендерной принадлежности: «Говорящий: пельмешка».
Сегодня у меня день рождения. Деньрожденные посты обычно самые скучные, не будет исключением и этот.
Мне исполняется сорок лет, и к этому возрасту полагалось бы ужаснуться, что взрослые это мы, а также отчаяться из-за того, что юношеские амбиции не сбылись, да и не сбудутся уже, наверное, — по крайней мере, стать рок-звездой, балериной, космонавтом или сделать великое открытие статистически маловероятно.
Какое счастье, что в юности у меня было удивительно мало амбиций, и я не собиралась стать ни рок-звездой, ни космонавтом. Чего я на самом деле хотела, так это чтоб у меня дома было много книг на разных языках, маринованных огурцов и приятных людей, — и смотрите-ка, всё сбылось. Получается, что взрослая жизнь удалась.
За последний личный год я закрыла некоторое количество взрослых чекбоксов: дорастила первого ребенка до совершеннолетия, выпустила первый огромный игровой проект в роли лида языковой группы, опубликовала первый перевод книги с китайского на русский. Но чем я горжусь не меньше, а как будто даже больше — ещё за этот год я научилась плохо играть на пианино и лазать по стенам, прочитала две песни Гомера на древнегреческом и сколько-то Данте на итальянском, прошла мастерскую литперевода, разобрала три предложения из «Дао дэ цзин» на древнекитайском, завела этот канал, не растеряла старых друзей-знакомых и нашла прекрасных новых.
Спасибо, что вы здесь, что с вами можно шутить про нужники, восхищаться Данте, думать про метрику и грамматику, умиляться детям, собирать группу на вэньянь и на латынь, общаться в комментариях цитатами из «Зимовья зверей» и Высоцкого — в общем выписывать сюда лучшие моменты жизни: и эпифании, и пельмешки.
На занятии по древнекитайскому преподавательница: — К сожалению, хороших специалистов по вэньяню совсем мало... Я через десять минут битвы с примерами, где грамматика не согласуется ни с какой человеческой логикой, иероглиф "муж" означает в начале предложения "ведь", а в конце "ли"; иероглиф "женщина" значит "ты", а иероглиф "ребенок" — "Вы": — Скорее удивительно, что эти ваши специалисты по вэньяню вообще есть...
Пьемонтцы поначалу сбивали меня с толку словом solare, «солнечный». На Сицилии его обычно используют только в сочетании со словом «батареи», но здесь на севере оно почти всегда относится к людям.
Una persona solare — это человек, приносящий радость и тепло, наполненный оптимизмом, всегда готовый рассмеяться, впроброс поддержать и откомплиментить, открытый и лёгкий, не заморачивающийся. Местная почва таких людей почти не родит, поэтому их, в основном, импортируют из южных регионов Италии, а потом ругаются на понаехавших нарушителей местной размеренной жизни, параллельно вздыхая, что южане, конечно, куда солярнее и обаятельнее.
На юге же никому и в голову не придет похвалить кого-то словом solare, потому что в отличие от очаровательного северного солнышка, которое изредка заглядывает в предгорья, чтобы чуть разогнать запах сырости и плесень, южное солнце минимум шесть месяцев в году пытается тебя поджечь, поджарить, высушить и ещё как-нибудь изничтожить. Впрочем оно, конечно, все равно bello bello bello, и южный человек зла на него не держит, рассмеется, рукой махнет и похвалит хорошую погоду — что тут скажешь, una persona solare.
Старшая дочь жалуется, что в художественном лицее по профильным предметам гоняют куда сильнее, чем по общеобразовательным, из-за чего ее оценки по итальянскому куда лучше, чем по рисованию. — Вот видишь, не зря на тебя учителя в средней ступени наседали, чтобы ты шла в liceo classico, как приличные дети из богатых семей. — Фу, classico, там же латынь пришлось бы учить. — И древнегреческий... — с придыханием отзываюсь я. — И древнегреческий. Но древнегреческий ладно еще, на нём хотя бы можно Гомера читать. А латынь... какой нормальный человек по собственной воле захочет учить латынь?! Ха-ха... О нет, я знаю это лицо. МАМА? МАМА! СЕРЬЁЗНО?
Что ещё я узнала из книжки Гаспарова: русское предложение имеет тенденцию к сгущению ударений в конце, это довольно устойчивый паттерн, который носителями не осознаётся, но ощущается более комфортным, правильным и устойчивым.
Так что когда при редактуре хочется в абсолютно нормальной фразе переставить слова, хотя и тема с ремой где надо, и лексическая сочетаемость в порядке, но после перестановки как будто «звучит лучше», возможно, это не бред от нечего делать, а подравнивание ритма под норму.
Сходили к младшей дочке на выпускной концерт в садике.
— Посмотри на свою дочь, — шепчу я мужу. — Все дети смирно встали в ряд, а она подпрыгивает, посылает публике воздушные поцелуи и ржет громче музыки. А перед этим исполнила вне программы какой-то утиный тверк и легла на пол! Напомню, что ты, между прочим, директор этой школы!
— Ничего-ничего, — оптимистично отвечает муж. — Я ведь совсем недавно директор. Дай мне пару лет, и тут все будут такие.
