Про слова, которые мне нравятся. Перевожу игры с китайского, живу в Италии, учу древнегреческий, читаю книги, разговариваю с людьми. Непрофессиональный блог с отсутствующим личным брендом.
Относила свою давнюю влюбленность в «Дао дэ цзин» на счёт юношеской готовности вдумывать глубокие озарения во все хоть немного для этого подходящее, мутное и нрзбрчв. Была уверена, что уж нынче-то взгляну на него критически, когда станем разбирать тексты на курсе древнекитайского, — без вот этого юношеского звенящего ощущения, что мир от чтения вдруг становится чарующе исполненным смыслов.
Ан нет, оказывается, и через двадцать лет «Дао дэ цзин» для меня все такой же радостный и утешительный в своем вечном беспечальном наблюдении парадоксальности бытия. И как же ему идет древнекитайский!
Если, как декларирует «Дао дэ цзин», смысл сосуда состоит не в стенках, а в пустоте-пространстве между ними, то и смысл книги лежит не в словах, а между ними. А в искусстве размечать минимальным количеством крошечных точек-иероглифов огромные пространства возможных смыслов, с древнекитайским мало какой язык, кажется, вообще может сравниться.
Помимо всех его прочих достоинств, «Словарь деревни Мацяо» на русском — это ещё и ответ на моё регулярное профессиональное нытьё: «Ну конеееечно, китайцы опять сляпали два иероглифа каждый с шириной семантики в три километра, и вот у них новое слово готово. Им-то хорошо, сиди себе концепции складывай и перемножай. А я, а мне что делать?»
Один из многочисленных правильных ответов на этот вопрос: просто, блин, вспомни уже про существование суффиксов:
«Мучельцами» становятся, когда другого человека уже невозможно любить, и движущаяся по инерции любовь перестает быть чувством, превращаясь в совокупность рациональных волевых усилий.
Ныняшни — пустая болтовня, разговоры об одном и том же. Нынчужки — остатки еды. Нынёшки — объедки. «Нынёшек осталось три тарелки, даже собаки нос воротят».
если компартия запрещает низовничать, откуда новые коммунята возьмутся?
Русская морфология — неизменная наша опора в море словесного салата аналитических языков.
— Давай книгу почитаем перед сном. — Лучше расскажи мне историю! — Уф, но книги же интереснее... — Неееет, твои истории лучшие! Я их так люблю! И «Про Девочку, Которая Грызла Волосы, Когда Нервничала»! И «Про Девочку, Которая Не Хотела Идти в Садик»! И про... — О боже, — нервно вздрагиваю я. — Только никому не рассказывай, что я придумываю для тебя истории с такими названиями. Звучит так, как будто мои истории поучительные. — Это как? — Это как будто в начале у героини есть какой-то недостаток, а потом она исправляется, становится хорошей и наконец может жить долго и счастливо. И ребенок, который слушает историю, тоже исправляется и становится славным удобным малышом, который не грызет волосы. — Никто у тебя никогда не исправляется. — Потому что это издевательство над самой сутью литературы! Мораль в истории — элемент необязательный, и уж точно нельзя подчинять сиюминутным воспитательным уловкам всё течение событий вымышленного мира, иначе это будет уже не плотное и яркое полотно чудес, а плоское, манипулятивное... — Какашко? — Полнейшее.
Подозреваю, правда, что если хорошенько поскрести, внутри моих историй и нетерпимости к поучительности тоже обнаружится довольно прямолинейная мораль: все имеют право на приключения, волшебство, полеты на крылатых собаках, разговоры с единорогами, путешествия, обретение суперспособностей, дружбу, яблоки, воду из серебряного ручья, возвращение домой и прочие дары волшебных историй — и чтобы получить их, никто не обязан исправлять свои мелкие недостатки и дурные привычки. Ни Девочка, которая разбрасывает игрушки и ковыряется в носу; ни Сестра, которая забывает поздороваться с людьми, но не с кошками; ни Брат, который играет в компьютерные игры допоздна; ни Папа, который невовремя засыпает вместо того, чтобы поиграть с дочкой в лего; ни даже Мама, которая не слишком хорошо умеет и любит рассказывать истории на ночь и предпочла бы вместо этого хорошенько поспать, но в итоге всё равно рассказывает, а куда деваться-то.
Подумалось тут, что русский язык ведь, наверно, тихонько ползет от синтетичности к аналитичности? Такое ощущение, что всё чаще мы передаём отношения между словами с помощью не падежом, но предлогом: идём не лесом, а через лес или по лесу, летим не самолётом, а на самолёте, пишем письмо не кому-то, а для кого-то. И вот уже встают за околицей пугающие бледные тени «при помощи» и «посредством».
Как страстная любительница непрактичной грамматической изощренности очень горюю, конечно, падежи ведь такие абсурдно-прекрасные. Я ещё партитив не отплакала, а мы уже творительный теряем.
Планирую до конца жизни ходить лесом, летать самолётом и только так.
Начали учить древнекитайский, и как же там всё волшебно утрирует зыбкость чтения и языкового знания как такового: неточные списки с неразборчивых оригиналов, неустойчивые части речи, один иероглиф для пяти разных слов, пять иероглифов для одного и того же слова, лаконичность до выхолощенности, ошибки, мисинтерпретации, диалектные различия, лёгкость отхода от норм в угоду фонетике и стилистике, не слишком высокая надежность словарей и комментариев.
Нет никакого «я выучила древнекитайский, и теперь легко читаю с листа Дао дэ цзин, точно и правильно понимая каждую фразу», есть сплошной процесс исследования, шуршания по корпусу, построения собственных интерпретаций и сверки их с чужими.
Наконец-то вышла на уровень ненадёжности мироздания, совпадающий с моими внутренними ощущениями.
Вернулась к чтению книги Гаспарова про русскую метрику и опять удивляюсь тому, что главный русский поэтический новатор, который ввел в наше стихосложение какое-то невообразимое количество сочетаний метров с рифмовками, а также образов и интонаций — это Жуковский.
Формально я, конечно, знала, что он «ну какой-то там тоже великий поэт», но увы, школьная программа навечно оставила его в моей памяти «побеждённым учителем победителя-ученика», эдакой умилённой родительской фигурой второго плана на селфи в инстаграме Пушкина.
Отчасти проблема еще в том, что переводить других ему, кажется, нравилось больше, чем создавать что-то своё-своё. Он сам писал: «Мой ум как огниво, которым надобно ударить об кремень, чтобы из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества; у меня почти все или чужое, или по поводу чужого — и все, однако, мое». И от этого тоже осталось ощущение, что какой-то он вторичный и несамобытный.
А он вообще-то без шуток великий! Великий экспериментатор и чуткий мастер смешивания культур и пересаживания форм. Без него и его переводов вообще непонятно, что там за поэзия у нас была бы. Какая-то была бы, конечно, никакая поэтическая традиция не растет из одной фигуры. Но точно была бы другой.
Очень хочу теперь какие-нибудь «Муки и радости» почитать — но только чтоб про Жуковского.
— Я начинаю учить классический китайский! — Опять! Ты же вроде только что учила древнегреческий? Мам, у тебя что, кризис среднего возраста? — Да! Но согласись, что я с ним неплохо справляюсь. Никакого промискуитета, алкоголя, странных пластических операций, экстремальных видов спорта и прочих бесплодных попыток вернуть молодость. — Ну да, ты куда-то явно дальше собственной молодости целишься на временной шкале: древние греки там, древние китайцы... — Ага! Между прочим, беспроигрышная стратегия старения же — в сравнении с вэньянем и древнегреческим все мы сопляки. — Понятно. Следующая остановка — шумерские таблички.
Прошу прощения за очередной рекламный анонс, но так вышло. Поступил запрос на новый набор клуба по древнекитайскому и вэньяню для начинающих. Поскольку он внезапный, то я могу открыть ещё один внепланово, правда с маленькой группой 5 человек, которые железно будут на занятиях. Принцип тот же самый: курс в 6 месяцев, в месяц 4-5 занятий в зависимости от календаря по 2 часа, но иногда побольше. Уровень от 4-5 HSK. Читаем не сборную солянку всех времён, а последовательно, начиная с Чуньцю Чжаньго. Писать @luohailan
Поскольку в качестве основной (и пока единственной) цели на этот год я выбрала «не начать учить санскрит» — и, между прочим, всё ещё её держусь! — то зову вас учить вместе со мной вэньянь. Вдруг вы всегда хотели, а тут вот какой замечательный вариант, всего-то шесть месяцев — и можно будет наконец понимать китайские стихотворения чуть менее приблизительно. (Внезапный запрос из поста — собственно мой, так что интерес мой совершенно шкурный, а не общеобразовательный).
Тренер на скалодроме: — На ту трассу не пойдём, там ты будешь стесняться новых людей, а ты и так уже устала, мышцы забились, нам не надо сейчас ничего дополнительно к сложности добавлять. Ты и так достаточно стараешься. Вместо этого пойдем проходить новую розовую трассу. Нравится? — Эээ, да? Но в ней же всего шесть боулдеров, и все ниже двух метров. Это для четырехлетних принцесс с боязнью высоты? — А, нет, четырехлетки обычно не боятся высоты. Это для тебя! Ты же расстраивалась, что тут почти все трассы для тебя слишком сложные. Эта должна быть в самый раз. — Можно было бы расценить это, как будто я такая слабачка, что нормальную трассу для четырехлетки мне не осилить. — Или как то, что изначально мы здесь сделали маловато трасс для взрослых новичков. Я как владелец зала склоняюсь к этому варианту. Розовая трасса теперь всеобщая любимица, между прочим. Лезь давай!
Скалодром — одно из немногих мест в современном мире, где базово считается, что я стараюсь достаточно и если что-то не получается, проблема не во мне. Более того, реальность в этом месте готова подтянуть свои безжалостные щупальца и копыта, чтобы мне было удобнее вместиться.
— Твое возражение несущественно, — заметил Карраско. — Разумеется, что нет, — отозвался Дон Кихот.
Сначала рассмеялась над этой манерой вести дискуссию: «фигню ты спорол — конечно же, нет».
Потом дошло, что «разумеется» здесь глагол — «думается», «мыслится», так что фраза Дон Кихота вполне адекватная, просто чуть устаревшая.
Такие игры с выпадением в щель между значениями слов, по-моему, очень идут «Дон Кихоту», балансирующему на границе между старомодной витиеватостью и вечно актуальной абсурдной иронией.
Разумеется, что в переводе Любимова весьма ловко это использовано.
Говорю мелкой дочери: — План такой: сначала я расчёсываю волосы себе, а потом уже берусь за твою копну. — Правильно! Нужно идти от простого к сложному. — Принципы дидактики? — Условия испытаний в роблоксе.
Хансен говорил, что я рассказываю потрясающие истории, каждая на вес золота! Таких эффектных историй он еще не слышал… Его слова больно меня укололи, если точнее, мне стало не по себе от слова «эффектный». Мой отец покончил с собой — ощущал ли он эффектность своего жеста, опускаясь на дно реки? Младшего брата моего друга расстреляли по ложному обвинению — знал ли он, какую эффектную сцену устраивает, когда рыдал перед казнью, не найдя в толпе лица родителей? Сына моего товарища убили хулиганы — сознавал ли его отец, какой эффектный выходит сюжет, когда забирал его вещи из университета и не мог поверить, что это он и никто другой сочиняет эпитафию на памятник своему сыну?.. (Хань Шаогун, «Словарь деревни Мацяо»)
Люблю в китайской литературе как раз умение рассказывать о страшном и болезненном неэффектно, буднично, без упоения и придания особых смыслов. Страдания и зло ведь чаще всего банальны и скучны. Не заслуживают придыхания эти серые нитки в цветном полотне жизни, было и было, и что уж тут эффектного.
Увидела замечательный отзыв на нашу игру: «сопливой поэзии кринж». Какой чудесный амфибрахий! Да ещё и моя любимая инверсия с вынесенным вперед родительным падежом — ну просто мёд поэзии. Сопливой поэзии мёд.
Перевариваю поездку в Турин, где невольно подслушала какие-то пустяковые диалоги валяющихся на солнышке студентов и ощутила не ностальгию даже, а сладостно-болезненный телепорт в юность на пару секунд. Пытаюсь мужу объяснить, о чем я:
— Как будто на секунду я вернулась в прошлое и снова ощутила мир таким плотным, упругим и настоящим, что каждое самое дурацкое мгновение наполнено смыслом и радостью безо всяких моих усилий, и совершенно неважно, что делать, потому что что бы я ни сделала, всё это хорошо, и все ещё живы, и солнце сияет, и даже сила тяготения как будто ещё свеженькая, только из магазина, и впечатываются в кожу травинки, и бесконечность возможностей течет во все стороны радостными реками, а не немым укором, и я в центре лучшего из миров, и каждый встреченный человек, каждое увиденное место — как леденец на языке, как удивительная новая игрушка, источник сюрпризов и вдохновения, и некуда спешить, и что-то в голове стучит весёлым ритмом, и небо синее-синее... В общем нет, не могу описать, все это не то, и ничего не подходит. Ужасно неудобно, когда ощущение есть, а правильное слово подобрать не получается. — Эпифания? — А? — Ну, вроде бы на нее как раз похоже твое описание. — А знаешь, а может и эпифания.
Я наконец перестаю перестаю суетливо сыпать предложениями, как трухой из дырявого мешка, и с облегчением откидываюсь на сиденье: за прошедшие десятилетия мир мой, может, несколько поблёк, поувял и не хрустит больше румяным яблоком на новеньких зубах без единой пломбы, но по крайней мере, для переживания всего этого у меня есть подходящее слово.
И радость от него всё такая же плотная, упругая и настоящая, как в шесть лет, когда я выучила значение слова «каучук».
— В итальянском же нет слова для трудоголизма? — Нет. Но у нас ведь и явления такого всё-таки не существует, кажется. Чтобы описать, что кто-то активно работает, нам хватает слова stacanovismo... — Которое за неимением трудяг местного итальянского разлива вы образовали от фамилии легендарного советского шахтера Алексея Стаканова? — Да! Ну и что я такого смешного сказал?
Прочитала недавно фэнтези-детектив Беннета A Drop of Corruption. Очень славный, как оно обычно у Беннета — с крепким сюжетом, интересными странными героями, необычным миром в фазе «золотой век кончился, а мы ещё нет». Люди активно экспериментируют с биологическими модификациями растений и самих себя, а вокруг плавают ужасные левиафаны.
Но что я вдруг оценила — Беннет в этой книге, как и вообще во всех своих книгах, не жульничает с читателем. Если на горизонте мелькали условные башни Гондора, то он нас к ним отведет и даст пощупать каменную кладку. Если уж где-то в его мире есть условное наиважнейшее волшебное древо, то мы туда сходим и вкусим его плодов, а там уж читателю решать, достаточно ли волшебными они были.
Без вот этих всех уловок, когда главный герой забыл, свихнулся, закружился в вихре метафор, обнаружил, что и дерева нет, и Гондора нет, а кругом одна сплошная постирония.
Понятно, что всерьез описывать волшебство — достаточно рискованная стратегия, потому что виднеющееся в дымке на горизонте всегда манит сильнее, чем пощупанное вблизи. Но кажется, только так автор может убедить меня-читателя в том, что сам верит в свои чудеса.
