Вернулась к чтению книги Гаспарова про русскую метрику и опять удивляюсь тому, что главный русский поэтический новатор, который ввел в наше стихосложение какое-то невообразимое количество сочетаний метров с рифмовками, а также образов и интонаций — это Жуковский.

Формально я, конечно, знала, что он «ну какой-то там тоже великий поэт», но увы, школьная программа навечно оставила его в моей памяти «побеждённым учителем победителя-ученика», эдакой умилённой родительской фигурой второго плана на селфи в инстаграме Пушкина.

Отчасти проблема еще в том, что переводить других ему, кажется, нравилось больше, чем создавать что-то своё-своё. Он сам писал: «Мой ум как огниво, которым надобно ударить об кремень, чтобы из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества; у меня почти все или чужое, или по поводу чужого — и все, однако, мое». И от этого тоже осталось ощущение, что какой-то он вторичный и несамобытный.

А он вообще-то без шуток великий! Великий экспериментатор и чуткий мастер смешивания культур и пересаживания форм. Без него и его переводов вообще непонятно, что там за поэзия у нас была бы. Какая-то была бы, конечно, никакая поэтическая традиция не растет из одной фигуры. Но точно была бы другой.

Очень хочу теперь какие-нибудь «Муки и радости» почитать — но только чтоб про Жуковского.