Относила свою давнюю влюбленность в «Дао дэ цзин» на счёт юношеской готовности вдумывать глубокие озарения во все хоть немного для этого подходящее, мутное и нрзбрчв. Была уверена, что уж нынче-то взгляну на него критически, когда станем разбирать тексты на курсе древнекитайского, — без вот этого юношеского звенящего ощущения, что мир от чтения вдруг становится чарующе исполненным смыслов.

Ан нет, оказывается, и через двадцать лет «Дао дэ цзин» для меня все такой же радостный и утешительный в своем вечном беспечальном наблюдении парадоксальности бытия. И как же ему идет древнекитайский!

Если, как декларирует «Дао дэ цзин», смысл сосуда состоит не в стенках, а в пустоте-пространстве между ними, то и смысл книги лежит не в словах, а между ними. А в искусстве размечать минимальным количеством крошечных точек-иероглифов огромные пространства возможных смыслов, с древнекитайским мало какой язык, кажется, вообще может сравниться.