Эпифании и пельмешки

Вливаюсь в местное общество, на прошлой неделе после скалодрома пошла в бар, где познакомилась с какой-то кучей народа, один парень даже с Сицилии оказался. Но тут вот ведь какая история: для сицилийцев я, конечно, абсолютно точно недостаточно сицилийка, к тому же я из Катании, а он из Трапани, по островным меркам разные миры. Вежливо поулыбались друг другу, но без вот этого всего земляцкого братания.

В какой-то момент принялись обсуждать мою работу: кто-то мне задаёт дежурный вопрос про то, играю ли я в компьютерные игры в свободное время. Я дежурно отшучиваюсь, что нет, играю я сейчас только за деньги.

— О, — оживляется парень из Трапани. — Согласен: если уж играть, то только на деньги! Вот это по-нашему, по-сицилийски!

Ты, вместилище пороков и гнездилище лукавства

Можно ли не любить внутренние рифмы с -ище?
Абсолютно невозможно, по-моему.

Муж решил на досуге (как будто бы у нас с ним такая куча этого досуга) подготовить издание одного себе сицилийского поэта XVIII в. — то есть сверить разные версии в разных рукописях, найти оригиналы, отметить разночтения, сделать примечания и комментарии. Труд насколько замысловатый, настолько же дурно оплачиваемый в деньгах и популярности.

Но я его, разумеется, все равно поддерживаю, у самой-то рыльце в пуху по самый хвост:
— Конечно, должны же быть какие-то вещи и просто для души! Вот как литературный перевод, древнегреческий... Не для монетизации, а для радости. Я даже и книжку читала про выгорание, там написано, что это очень полезно. Музыка там, йога, в церковь сходить... Про литперевод и филологию, правда, ничего не было.

— Это была американская книжка?

— Да.

— Там, конечно, был джорналинг?

— Да.

— А, ну вот. Считай, что литературный перевод и филология — это наш с тобой европейский джорналинг на максималках.

— Эх, — в очередной раз завожу я прискучившую всем шарманку. — Как же мне не хватает света тут на севере. Вот у нас дома на Сицилии было хорошо. А здесь ну темновато как-то, прямо скажем…

— Amore, — осторожно вмешивается муж, — ты не можешь использовать нашу квартиру на Сицилии в качестве стандарта освещенности.

— Это ещё почему? — обижаюсь я.

— Потому что там мы купили квартиру в самой солнечной части самого солнечного острова одной из самых солнечных стран Европы. На верхнем этаже, чтобы ничего не загораживало свет. Потом ты заставила маляров все стены выкрасить в белый. Потом мы купили белую мебель. Потом положили пол — такой светлый, что человек с не очень хорошим зрением мог бы сказать, что и он белый. Мне кажется, даже греки не так помешаны на белом цвете, как ты! Наша квартира на Сицилии — это, возможно, самое заполненное светом пространство во всей Европе.

Я счастливо жмурюсь, взывая мысленно к любимым λευκότης, αἴγλη, lume и fulgore. Сочащиеся блеском реки света среди небес безоблачных, что полнятся сияньем.

— И хорошо же было, да ведь?

— Да ведь, — соглашается муж. — А на севере и правда иногда как у крота в заднице.

— Темновато?

— Темновато.

Дочитала «Словарь деревни Мацяо» Хань Шаогуна и очень хочу что-нибудь о нём рассказать, потому что он чудесный. Вот только меня не оставляет чувство, что «Словарь» настолько ладно скроен по моей мерке и настолько складно разговаривает с голосами в моей голове, что оценить его объективно я совершенно не в состоянии. Можно ли быть объективной, когда кто-то умеет одновременно смешно шутить про жопу и рассуждать про зыбкость формируемой языком реальности? Я нет, я один раз вообще-то так даже замуж вышла. Но допустим.

Мне кажется, что формат словаря и многочисленные (необоснованные) сравнения с Павичем еще перед началом чтения создают ложное впечатление, что книга Хань Шаогуна мутная, структурно-сложная, эдакий сад расходящихся тропок, в котором надо непременно что-нибудь читать задом наперед, между строк, стоя на голове, упившись в полночь петушиной кровью и освоив венгерскую грамматику, а в конце останешься с клубком непоняток, который и распутывать-то не хочется.

На самом деле ничего подобного у Хань Шаогуна нет, это очень ясный и связный текст, и его целеустремлённой протяжности от начала к концу не мешают ни странненькие слова, ни оформление глав в виде якобы независимых статей, ни сноски (которых в книге реально стописят штук, и ни одну нельзя выбросить), ни появление все новых и новых персонажей, чьи короткие истории начинаются и заканчиваются за пару глав. Вся эта дробность, многолюдье и многособытье могли бы рассыпаться в неприятную бессвязную мешанину, но ничего подобного не происходит. «Словарь» очень крепко сбит, от первой до последней страницы он весь нанизан на одну нитку — живого, пристального, местами болезненного интереса к языку.

Почему это слово такое? Почему такого слова нет? Язык помогает нам познать реальность или затуманить ее? Возвращает прошлое или утверждает его невозвратность? (А может и вовсе отрицает его существование?) Объединяет нас или разделяет? Что можно понять о людях, выучив их язык? Как соотносится реальность застывшей в словах красоты с реальностью, где ты ломаешь мотыги о стылую глину, а неподалёку кому-то снесли половину башки?

Мы с Хань Шаогуном на протяжении книги не то чтобы сильно приблизились к ответам, но кому какое дело, в этом ли вообще состоит смысл вопросов?

PS: Книга, по-моему, универсально классная, но для китаистов у нее заготовлен отдельный остросюжетный пласт.

Названия глав приведены не только на русском, но и на китайском, и в начале каждой главы можно представить, что это вот сейчас тебе, да, именно тебе, читатель, надо перевести слово так, чтобы оно в лучших китайских традициях одновременно обозначало сиреневеньковость, электрификацию и грязь под ногтем большого пальца левой ноги мертвеца, захороненного лицом вниз. И, пожалуйста, так, чтобы потом оно как влитое встало в приведенные цитаты из Мао и средневековых лекарственных компендиумов.

Я лично несколько раз нефигурально обливалась холодным потом и в ужасе откладывала книгу, потому что наблюдать за кульбитами, которые Алине Перловой пришлось в этом тексте крутить, — это как за акробатами под куполом цирка смотреть, красиво-то оно конечно красиво, воля ваша, но очень уж жутко: а ну как недокрутит, а ну как сорвется, эдакая верхотура ж, мамочки мои.

Не сорвалась, конечно.

Начала читать Хань Шаогуна в переводе Алины Перловой, и как же я люблю ее переводы — такие они ясные, чистые, без вездесущей дряни крошечных языкопреступлений против смысла, глоток безупречности посреди примерности и приблизительности.

Как будто в жару на базарной площади кто-то положил тебе прохладную руку на лоб — и утих шум, и унялись запахи, и только спокойный голос ведет рассказ:

С обозначением вкусов и их оттенков в Мацяо дела обстоят очень просто: все приятные на вкус продукты здесь описывают единственным словом тянь «сладкий». Сахар «сладкий», рыба и мясо «сладкие», вареный рис, острый перец и горькая тыква момордика тоже «сладкие».

Со стороны трудно понять, примитивность ли вкусовых рецепторов обусловила малочисленность вкусовых обозначений в мацяоском говоре, или наоборот — скудость вкусовых обозначений привела к тому, что рецепторы местных жителей утратили свою чувствительность?


И как кальвиновский Кублай-хан вновь и вновь склоняет слух к рассказам Марко Поло о невидимых городах, так и ты прилежно учишь выдуманный диалект выдуманной китайской деревни — только бы продолжалась эта прохлада, только бы голос не стихал и длил иллюзию соразмерности мира, вписанного отстранённым наблюдателем в бесконечный словарь.

— Это, — говорит дочь, — просто невыносимо. Знаете, как мои одноклассники тут говорят «сбежать с уроков»? Balzare le lezioni! Почему не marinare и не caliare, как в Катании?
— Потому что caliare — это не просто сбежать с уроков, — вмешивается муж. — Caliare — это сбежать с уроков, отправиться в бильярдную, где дым коромыслом, потом двинуть на пляж, бахнуть коктейлей, подцепить чикулю, наделать глупостей, прийти домой загорелым, мокрым, без денег и счастливым. А balzare? Слышится ли вам в этом слове шум моря и бренчание бокалов со спритцем?
— Максимум стакана с минеральной водой в санатории, — соглашаюсь я.

В рецензиях на понравившийся мне «Гномон» многие ругаются, что автор много умничает. Мол, мы поняли, что Харкуэю понравилось слово «апокатастасис», но не надо же теперь целую книгу его мусолить.

В СМЫСЛЕ НЕ НАДО МУСОЛИТЬ?

Может ли быть у книги более достойная цель, чем возвращение в оборот слова «апокатастасис»? (И слова «мусолить»)

Я лично целиком на стороне Харкуэя.

Пару месяцев назад я пошла на скалодром. По плану, это должно было сделать меня более ловкой и сильной, но что-то пошло не так, и вместо этого меня так и шарашит философскими озарениями о жизни и о себе, потому что мозг отчаянно пытается хоть как-то компенсировать унижение от телесной немощи.

Первым делом я, конечно же, обнаружила, что не умею падать. Падать на скалодроме нужно оттолкнувшись от стены, назад на спину, прямо в неизвестность, где тебя якобы ждут мягкие маты, которые не подведут, не исчезнут, не распадутся, не превратятся в морок обещаний и пустых иллюзий, будут всё теми же матами всегда на том же месте — в общем, предполагается поверить в какую-то невероятную доброжелательную устойчивость мира за спиной. Способна ли на это женщина с моим бэкграундом? Пока не очень.

В итоге почти ни одну трассу до конца я пройти не могла — когда из моего небольшого запаса сил кончалась половина, я начинала ползти вниз, а не подниматься до конца.

Пока мужчины безуспешно подбадривали меня смелее падать, женщины из группы дали мне гораздо более действенный совет. «Тебе надо научиться отдыхать на стене. Когда силы кончаются, опусти вес вниз на ноги, присядь и повиси, а потом двигайся дальше — или падай, перед падением тоже лучше отдохнуть». Вообще-то раскоряка в глубоком приседе на отвесной стене в нескольких метрах над землей не кажется мне идеальной позой для отдыха. Но, как оказалось, после неё и правда можно пройти чуть дальше. А потом повисеть ещё немного и подняться ещё чуточку. Иногда так даже можно пройти всю трассу. А иногда рухнуть вниз и радостно закричать: «Я упала! Я упала! Вы видели, у меня получилось упасть!»

Замечаю теперь для себя, что это вообще много где так — чтобы добраться до конца сложного проекта, нужно уметь при перенапряжении не упасть, но повиснуть на стене — снизить нагрузку до возможного минимума, но не выйти из игры совсем. Ну или уж упасть и поздравить себя с этим.

Довисела враскоряку до конца мини-курса по Гомеру на древнегреческом, упала со стенки в совместных чтениях Данте. Со всем этим себя поздравляю, теперь можно попробовать что-то ещё.

Вздыхаю на работе:
— Эх, вот бы нам бы какой-нибудь ловкий перевод для китайского 修真者, чтоб одним словом, без этих неуклюжих причастных оборотов вроде «ищущий истины» и «идущий по пути просветления». Но не культиватор, как в плохих переводах сянься, всё-таки культиватор — это откровенно плохо.
Коллеги:
— Стяжатель? У него только последние лет 150 плохая репутация, а так вообще хорошее слово!
— Пестун?
— Пестователь!
— Встал он на путь истины и попестовал...

Силюсь понять, как стилистически передавать по-русски речь великомудрых китайских шифу. Полистала Книгу перемен и Дао дэ цзин и поняла пока только, что использовать слово «благоприятствовать» — к успеху. При изобилии причастий хулы не будет.

— Мама, можно мне салат?
— Ага. С чем тебе сделать?
— С любовью.

В моей голове некоторые книги как будто требуют особого подхода, чтобы читать их некоторым определенным способом.

Я, например, хотела читать «Комедию» непременно параллельно в оригинале и переводе Лозинского, сверяться с комментариями и выписывать свои мысли и понравившиеся куски в красивую тетрадку, и чтобы все это в большие неразрезанные куски времени, а не стружкой по десять минут, как обычно.

Мне хотелось прочитать Данте сразу на чистовик — максимально эффективно в плане эстетического и душевного наслаждения, поставить галочку и удовлетворенно отправиться дальше, к другим замечательным «литературным памятникам».

Через полгода я все еще топчусь в начале «Ада», зато отдельные куски я прочитала уже раз десять и запомнила наизусть.

Теперь я думаю, что начинать читать Данте можно было как угодно, не так уж и важно это первое прочтение, потому что «Комедия» — одна из тех книг, максимальное наслаждение от которых получаешь все-таки при перечитывании: в первый раз все больше идешь по тексту наивным туристом, крутишь головой и тычешь пальцем в самое яркое и очевидное. А уже потом получается лучше вглядеться в детали, пока в голове сладким узнаванием звенит все впечатавшееся с первого раза — все эти amor, ch'a nullo amato amar perdona и per me si va ne la città dolente. И вторишь этому голосу в голове, и радуешься унисону, и чувствуешь, что да, это хорошо.

Читая Сервантеса, постоянно ловлю себя на мысли, что «Пьер Менар, автор Дон Кихота» Борхеса так правдоподобен и хорош, потому что главный герой выбирает для своего невозможного дела жизни — искренне заново написать уже существующую книгу — именно «Дон Кихота». Потому что именно «Дон Кихот» для этой цели идеален — весь он такой в сущности постпостметамета, ироничный, литературоцентричный, интертекстуальный, ветвящий и сплетающий нарративы, вавилонская библиотека, сад расходящихся тропок — борхесовская книжка, в общем, и очень современная по духу.

Далеко не со всяким великим талмудом в основании мировой литературы, как мне кажется, можно такой фокус провернуть — написать ее честно из сегодняшнего дня, не потеряв ни слова оригинала. Не могу себе представить, чтобы кто-то сейчас мог всерьез написать дантовскую «Комедию».

(Тут очередное мое восхищение Лозинскому, который таки в значительной степени смог, потому как каждый переводчик есть, конечно, такой Пьер Менар, который пытается написать ровно ту же самую книгу из совсем другой головы и контекста.)

А вот «Дон Кихот» и впрямь выглядит не сыном своего отца, но пасынком, невсерьезным, вневременным, вечно актуальным пристанищем для влюбленных в книги чудаков.

Ето я слушаю лекцию по «Божественной комедии» в «Страдариуме»:

— В этой песне ничего понять нельзя, — заметил Санчо, — кроме того, что тут про какую-то гниду говорится.
— Про какую гниду? — спросил Дон Кихот.
— Мне показалось, будто ваша милость сказала: гниду.
— Да не гниду, а сниду, —поправил его Дон Кихот, — по-видимому, автор хочет сказать, что он скоро отправится на тот свет. Право, он поэт изрядный, или я ничего не понимаю в поэзии.

Рабочее:

— почему у нас тут точки в конце сообщений персонажа в мессенджере появились? мы же даже в стайлгайд записывали, что точки в конце ставят только старперы и душнилы?

— тут сообщение из двух предложений, просится точка в конце

— она там просится только у людей, которые целыми днями интерфейсы редактируют. нормальные люди в чатах не ставят точку в конце, сколько бы ни было предложений в сообщении.

— но ты поставила!

— мне можно, я старпер и душнила!

В очередной раз вымарывая умоляющий хлам лишних «пожалуйст» из русского интерфейса, подумала, насколько всё-таки нелинейно вежливость переводится с одного языка на другой.

И насколько сама я выгляжу избыточно лебезящей, когда обращаюсь абсолютно ко всем по-итальянски на супервежливое Lei вместо довольно нейтрального tu, потому что в моей картине мира обращение на ты к незнакомцам — нонсенс.

С другой стороны, вспоминаются мне счастливые времена после переезда, когда я на автомате переводила вежливое русское «вы» итальянским voi. (До сих пор в глубине души считаю нелогичным, что в итальянском вежливо обращаться к человеку «она» — Lei, а не «вы» — voi).

По стечению обстоятельств, именно на Сицилии voi было не то чтобы грамматической ошибкой. Я всего лишь обращалась к булочницам и зеленщикам как к сиятельным сеньорам и благородным дамам из исторических книг. И ах, никогда в жизни меня так не любили пожилые булочницы и зеленщики.

Сицилийцы, узнав о моем грядущем переезде в Пьемонт:
— О, синьора, вы там за свою сойдете, там как раз много блондинов.

Обитатели Пьемонта после моего переезда с Сицилии:
— А, ну на Сицилии-то вас, наверно, за местную принимали, там же как раз много блондинов.

Нет, блондинов в Италии везде мало и за свою меня принимали едва ли пару раз за десять лет, причем исключительно из-за того, что я отчаянно материлась на сицилийском.

Но самое странное не это. А то, что я не блондинка.

Обнаружила, что в переездном смятении мало что поддерживает меня так хорошо, как покупка бумажных книг.

Остается вопрос, сколько лет мне понадобится на то, чтобы прочитать закупленное за пару месяцев. (С прошлыми закупками, приуроченными к переезду в Италию, я за десять лет так до конца не справилась.)

В группе по чтению «Божественной комедии» хвалят издание с иллюстрациями Уильяма Блейка: «Вот только Ад там полный, а из Чистилища с Раем — отдельные песни».

Не такова ли и наша жизнь?