Дочитала «Словарь деревни Мацяо» Хань Шаогуна и очень хочу что-нибудь о нём рассказать, потому что он чудесный. Вот только меня не оставляет чувство, что «Словарь» настолько ладно скроен по моей мерке и настолько складно разговаривает с голосами в моей голове, что оценить его объективно я совершенно не в состоянии. Можно ли быть объективной, когда кто-то умеет одновременно смешно шутить про жопу и рассуждать про зыбкость формируемой языком реальности? Я нет, я один раз вообще-то так даже замуж вышла. Но допустим.

Мне кажется, что формат словаря и многочисленные (необоснованные) сравнения с Павичем еще перед началом чтения создают ложное впечатление, что книга Хань Шаогуна мутная, структурно-сложная, эдакий сад расходящихся тропок, в котором надо непременно что-нибудь читать задом наперед, между строк, стоя на голове, упившись в полночь петушиной кровью и освоив венгерскую грамматику, а в конце останешься с клубком непоняток, который и распутывать-то не хочется.

На самом деле ничего подобного у Хань Шаогуна нет, это очень ясный и связный текст, и его целеустремлённой протяжности от начала к концу не мешают ни странненькие слова, ни оформление глав в виде якобы независимых статей, ни сноски (которых в книге реально стописят штук, и ни одну нельзя выбросить), ни появление все новых и новых персонажей, чьи короткие истории начинаются и заканчиваются за пару глав. Вся эта дробность, многолюдье и многособытье могли бы рассыпаться в неприятную бессвязную мешанину, но ничего подобного не происходит. «Словарь» очень крепко сбит, от первой до последней страницы он весь нанизан на одну нитку — живого, пристального, местами болезненного интереса к языку.

Почему это слово такое? Почему такого слова нет? Язык помогает нам познать реальность или затуманить ее? Возвращает прошлое или утверждает его невозвратность? (А может и вовсе отрицает его существование?) Объединяет нас или разделяет? Что можно понять о людях, выучив их язык? Как соотносится реальность застывшей в словах красоты с реальностью, где ты ломаешь мотыги о стылую глину, а неподалёку кому-то снесли половину башки?

Мы с Хань Шаогуном на протяжении книги не то чтобы сильно приблизились к ответам, но кому какое дело, в этом ли вообще состоит смысл вопросов?

PS: Книга, по-моему, универсально классная, но для китаистов у нее заготовлен отдельный остросюжетный пласт.

Названия глав приведены не только на русском, но и на китайском, и в начале каждой главы можно представить, что это вот сейчас тебе, да, именно тебе, читатель, надо перевести слово так, чтобы оно в лучших китайских традициях одновременно обозначало сиреневеньковость, электрификацию и грязь под ногтем большого пальца левой ноги мертвеца, захороненного лицом вниз. И, пожалуйста, так, чтобы потом оно как влитое встало в приведенные цитаты из Мао и средневековых лекарственных компендиумов.

Я лично несколько раз нефигурально обливалась холодным потом и в ужасе откладывала книгу, потому что наблюдать за кульбитами, которые Алине Перловой пришлось в этом тексте крутить, — это как за акробатами под куполом цирка смотреть, красиво-то оно конечно красиво, воля ваша, но очень уж жутко: а ну как недокрутит, а ну как сорвется, эдакая верхотура ж, мамочки мои.

Не сорвалась, конечно.