Перевариваю поездку в Турин, где невольно подслушала какие-то пустяковые диалоги валяющихся на солнышке студентов и ощутила не ностальгию даже, а сладостно-болезненный телепорт в юность на пару секунд. Пытаюсь мужу объяснить, о чем я:

— Как будто на секунду я вернулась в прошлое и снова ощутила мир таким плотным, упругим и настоящим, что каждое самое дурацкое мгновение наполнено смыслом и радостью безо всяких моих усилий, и совершенно неважно, что делать, потому что что бы я ни сделала, всё это хорошо, и все ещё живы, и солнце сияет, и даже сила тяготения как будто ещё свеженькая, только из магазина, и впечатываются в кожу травинки, и бесконечность возможностей течет во все стороны радостными реками, а не немым укором, и я в центре лучшего из миров, и каждый встреченный человек, каждое увиденное место — как леденец на языке, как удивительная новая игрушка, источник сюрпризов и вдохновения, и некуда спешить, и что-то в голове стучит весёлым ритмом, и небо синее-синее... В общем нет, не могу описать, все это не то, и ничего не подходит. Ужасно неудобно, когда ощущение есть, а правильное слово подобрать не получается.
— Эпифания?
— А?
— Ну, вроде бы на нее как раз похоже твое описание.
— А знаешь, а может и эпифания.

Я наконец перестаю перестаю суетливо сыпать предложениями, как трухой из дырявого мешка, и с облегчением откидываюсь на сиденье: за прошедшие десятилетия мир мой, может, несколько поблёк, поувял и не хрустит больше румяным яблоком на новеньких зубах без единой пломбы, но по крайней мере, для переживания всего этого у меня есть подходящее слово.

И радость от него всё такая же плотная, упругая и настоящая, как в шесть лет, когда я выучила значение слова «каучук».