Александра Áрест

Про наркоз и советские фильмы в моем подсознании

Когда меня готовили к операции, меня предупредили, что от наркоза все отходят по-разному. Кто-то бредит, кого-то рвет, кто-то подвисает. Я уточнила, как попасть в группу не-рвотиков, мне сказали, что заказы не принимаются. Я начала возмущаться, но меня подло вырубили.

И вот, я слышу то самое «просыпайтесь» и еще более громкое «как вы себя чувствуете?»

А чувствую себя я хреново. И просыпаться не очень хочу. Но они не отстают и снова начинают требовать от меня проснуться.

«Как вы себя чувствуете?»

Я пытаюсь собрать в голове свои чувства — тошноту, головокружение, невероятную боль внизу живота, путанность сознания. Собрать и объединить их одним словом.

«Плохо», — вот так бы я могла ответить. Или «окэй». Или промычать что-то невнятное.

Но нет. Я выдаю:

«По сравнению с Бубликовым я чувствую себя прекрасно».

Тогда молодая медсестра (явно моложе меня) наклоняется еще ближе к моему уху и буквально орет: «Вы не Бубликова, вы помните, как вас зовут?»

А я вроде как помню. Но вроде и не очень. И уже сама не уверена — а Бубликова ли я? Или не Бубликова? И почему, если я не Бубликова, в моей голове Бубликов? Who is mister Bublikov?

И в этот момент меня благополучно тошнит, сознание внезапно проясняется, Бубликова обретают там свое законное место, я почти уже готова растолковать медсестре базу и объяснить, что Новосельцев был им и отец, и мать — но вырубаюсь.

В себя я пришла уже в палате под капельницей — а Бубликов приснился мне на следующую ночь. Такая вот сила подсознания.

Жёны против не-жён

Моя прекрасная менеджерка Даша написала большой пост про «тех самых жен айтишников».

В немецком языке есть прекрасное выражение: «In die Schuhe eines anderen schlüpfen», влезть в ботинки другого. И я задумалась, как сложно нам в эти ботинки влезть.

Я никогда не была женой айтишника. Да что там, я просто женой никогда не была, если не считать мою свадьбу в детском саду с внуком нашей воспитательницы, который потом коварно променял меня на внучку директора (мальчик был не промах, как вы поняли).

Все свои переезды я совершала одна — собственным потом и кровью. Финансировать мои переезды мои родители не могли — и я знала, либо я выигрываю стипендии и гранты, либо — никуда не еду. Моя специальность регионоведа тоже не вызывала ажиотажа среди немецких работодателей — и я неделями корпела над резюме и мотивационными письмами, чтобы себя успешно продать.

И я всегда рассчитывала только на себя. Знала, что если у меня закончатся деньги — они закончатся. Не прилетит волшебник в голубом вертолете, из Бразилии не пришлют завещание безумно богатой сумасшедшей бабушки. Просто денег не будет. Я знала, что мои визовые статусы зависят только от меня — никто не придет и не уронит на меня ВНЖ по воссоединению, объединению или совпадению. Знала, что если я заболею, если дома что-то сломается (как это было со стиральной машиной), если случится нашествие инопланетян на мою отдельно взятую квартиру — я буду разгребать это сама. Как я всегда разгребала.

В моей картине мира партнер — не панацея, но существенное упрощение условий игры, в которую ты вынужден играть в эмиграции. В моей картине мира, когда я попадаю в ловушку очередного депрессивного эпизода, партнер — это «господи вы вообще понимаете, как вам повезло, вы лишены 90% проблем, с которыми я сталкиваюсь каждый день, а еще вас поддерживают там, по вечерам обнимают, в нос целуют».

Но вот, моя Даша. И я знаю, как Даше сложно. И мне никогда не придет в голову описать Дашу как жену айтишника (что по сути правда, еще какого айтишника, у Даши муж гений просто) — для меня она редактор, писатель, менеджер. Но это для меня. А для Германии — все равно жена айтишника, потому что ее образование, опыт, скиллы немецкий рынок труда не очень интересуют (но только пока, я уверена).

Все это я к чему — не существует универсального мерила легкости и тяжести переезда. Мы все что-то теряем — и одновременно что-то обретаем.

Мне кажется, самый гениальный принцип вообще поведения по жизни сформулировала другая моя подруга: «кто я такая, чтобы судить этого пирожочка».

На том и стою.

Поговорить с тем, кого уже нет

Оказывается, существует ИИ-сервис для имитации общения с умершими близкими — «Амбистелла».

Пользователи могут загрузить запись голоса близкого человека для обучения нейросети. Затем можно будет позвонить по специальному номеру телефона и услышать сгенерированные искусственным интеллектом реплики.

Мы даём возможность в любое время поговорить с любимым человеком, которого вы потеряли навсегда, при помощи обычного телефона.

Сервис будет работать по подписке и ограничит время общения 30 минутами в месяц.

Я долго думала про свою резюме к этой новости и вообще к сервисам DeadTech (цифровизации смерти).

Думала про очередной виток дискуссии вокруг этичности ИИ. «Все мне позволительно, но не все полезно», — печально вздохнул бы апостол Павел.

Думала про терапевтичность. Я бы отдала руку, ногу, сердце, легкие, что угодно за возможность еще хотя бы раз увидеть маму. На пять минут. Или хотя бы услышать. Но я боюсь, что это снова запустит механизм проживания горя, причем запустить его с нуля. Боюсь, что черта между реальностью и виртуальностью начнет стираться в моей голове. Боюсь застрять в иллюзии и патологическом горе.

Говорят, что смерть — это проблема не того, кто умирает, а того, кто остается. Наверное, вокруг это концепта и вращается вся DeadTech-индустрия. Это не история вечной жизни, а лишь попытки облегчить боль в жизни не-вечной. Хорошо бы вот только помнить о главном принципе медицинской этики — «не навреди».

Про солнца и черные дыры

В эпоху новой искренности люди стали чаще делиться сокровенно-личным. Иногда оно бывает светлое, сияющее словно тысячи солнц. Но иногда — свинцово-мрачное, бездонно-тоскливое как черная дыра.

Разделить радость тысячи солнц — довольно просто. Для этого придумано много красивых слов, доведенных до полуавтоматизма. Они лежат уже на языке (или совсем рядом), их много, с ними сложно не угадать.

Поддержать человека в свинцовой воронке боли — довольно сложно. Слова пропадают, и появляется липкий страх поддержать «как-то не так».

Поддержать «так», на самом деле, довольно просто. Просто быть рядом. Обозначить свое присутствие, не вторгаясь туда, куда вас не зовут.

Когда мамы не стало, моя лучшая подруга просто приходила ко мне домой. Она убиралась, привозила еду, что-то рассказывала — все это я знаю с ее слов, потому что я была в состоянии абсолютного оцепенения и беспамятства. Но даже сквозь это состояние я понимала — я не одна. Другая подруга привозила какие-то вещи, потому что я отказывалась ходить не в черном — и она перевезла мне половину своего гардероба. Третья просто писала каждый день. Я не отвечала — но она все равно писала.

Никто не знает правильных слов. Даже пережив потерю, я тоже их не знаю. Но об этом можно честно написать: «я не знаю, как тебя поддержать, но я очень хочу это сделать. Я рядом».

Ранит не неправильная поддержка. Ранит — самоустранение. Когда человек, увидев твою черную дыру, аккуратно отряхивает с рук звездную пыль, еще раз робко в дыру заглядывает — и исчезает в бесконечности галактик.

Иногда напоследок он произносит фразу «все будет хорошо». Для меня она всегда звучит как «я не хочу соприкасаться с твоей болью, поэтому скажу, что все будет хорошо, ибо в таком случае ты сам с ней разберешься».

Все может быть и не хорошо. И, скорее всего, если воронка горя уже разверзлась, ближайшие месяцы или даже годы все будет не хорошо. Но именно тогда важно услышать: «Да, возможно, все не будет хорошо. Но я буду с тобой рядом все это время. Я здесь».

Подхватывать человека на краю черной дыры — страшно. Но Хокинг считал, что черные дыры — это и есть центр многих тысяч солнц.

Владимиру Познеру сегодня — 90.

Знаю, к нему относятся по-разному, я его преданно люблю, несмотря на совершенно не зашедшую мне «Немецкую тетрадь» и его категорическое неприятие Германии.

Давным-давно я дружила с управляющим его ресторана — и ходила на закрытые встречи с ним.

Там было много разного, его впечатления о других странах, мысли, переживания, размышления о профессии.

И я спросила его тогда, сможет ли он сменить журналистику на блогерство. Познер ответил, что точно блогером не станет — «стану виноделом, это будет гораздо полезнее, чем то, чем я занимаюсь сейчас».

Вот думаю сейчас — может, действительно, к черту все и стать виноделом? Уехать куда-то в глубинную Францию, купить старый каменный дом, задняя стена которого уже чуть поросла мхом, а в скрипучих сервантах можно найти почти что рукописи Гюго. Прикупить виноградник, ловить летом лучи солнца и крутить молодое вино в бокале, этим солнцем воспитанное, собирать свежи овощи с грядки, охотиться на трюфели, тусить с аккуратными дедушками, с напомаженными сединами.

Но пока поработаю, пожалуй, еще немножко. А в 90 точно поеду ловить солнце. И пить вино.

В Твиттере задают родители главный философский вопрос нашей эпохи: «любил ли бы ты меня, если бы я была червем»

Мой папа, разумеется, отвечает только по существу и сразу апеллирует к биологии.

Про журналистику и чуть-чуть про одиночество (снова)

Вчера после поста бывшего главреда Baza Никиты Могутина по каналам прошел негласный флэшмоб «не ходите в новостную журналистику, мы не шутим» — и это правда так.

Я пришла в профессию с горящими глазами и с наивной детской мечтой работать работу со смыслом. В начале меня переполнял восторг неофита: ты не просто делаешь что-то значимое, но еще в курсе всего и вся, с каждой новой статьей ты вникаешь в новую тему — интеллектуальность и креативность труда зашкаливает.

Так было до «Зимней вишни» — когда я в мельчайших подробностях была вынуждена знать, что писали люди в последние секунды своим близким, какие органы отказывают первыми при отравлении угарным газом и как звучит голос матери, похоронившей своего ребенка.

Первую историю ты попускаешь через себя — обрушаешься и понимаешь, что еще одной такой истории не выдержишь. И ты профдеформируешься. Помню, в Германии был чувак, который прямо посреди улицы порезал девушек мачете — а все мои мысли были о том, как быстро я смогу собрать статью и заблюрить десяток видео, которые я нашла (и отсмотрела без блюра). И я ужаснулась — как быстро такие истории превращаются в просто фактуру для материала.

Потом была первая командировка, и я подумала — вау, теперь все будет иначе, я буду путешествовать и видеть новое, свежее, неизведанное. Проблема в том, что в командировках ты видишь (в основном) сверкающие пятки нужного спикера, бигмак или чебурек с вокзала, потому что времени на нормальную еду нет, иллюминатор самолета, окно поезда и такси — если совсем станет тяжко, потому что бухгалтерия тебе его никогда не оплатит. Про командировку в Скопин я, пожалуй, промолчу вообще.

Концепции отпуска, выходных, свободного времени в новостях, разумеется, не существует. День не просматривал ленту — считай, провалялся десять лет в коме. Не ответил на звонок в три часа ночи — огреб по самое не хочу.

И да, работа буквально обрекает тебя на одиночество. Во-первых, тебе некогда знакомиться, а если вдруг это время появляется, желание выходить из дома стремится к нулю. Во-вторых, встречаться с человеком, приклеенными к телефону, знающим все подробности отравления Скрипалей, но забывающим спросить у тебя «как дела» — захочет не каждый. Добавьте к этому нездоровый цинизм, слишком пытливый ум, которому очень быстро все наскучивает, обязательно психологическое расстройство в форме от легкого до средне-тяжелого, пару вредных привычек — вуаля, вы получаете портрет идеального партнера.

Два года назад, пережив нервный срыв и лечение нейролептиками, тотальное выгорание, разочарование в себе, в профессии, в коллегах по цеху, измену молодого человека со стюардессой, потому что «её график полетов хотя бы предсказуем», немецкого шеф-редактора-абьюзера, регулярно доводившего меня до слез — я решила, что ни одна любовь ни к одному делу не стоит того. И ушла.

Парадоксальным образом я продолжаю писать новости — но уже на своем канале. Есть немного вещей, которые я умею делать очень хорошо, и работать с новостями — одна из них. Это меня уже никогда, наверное, не отпустит — да я и сама не отпущу.

Но мой канал — мои правила. Я могу писать о новостях — а могу не писать. Отрабатывать молнии — или не отрабатывать. Могу не отсматривать тонны страшных кадров, могу вообще страшное обходить. Могу спать по ночам, могу отключаться (но здесь пока проблемы), могу вести социально-активную жизнь вне работы. Могу тусить по вечерам, могу проводить время с теми, кого люблю, столько, сколько хочу.

Но видимо, мы все уже так сильно травмированы, что эти паттерны не изжить. Побыв немного в режиме энергосбережения, я решила строить свой бизнес — и снова не спать, залипать в телефон, забывать спросить «как дела» и проваливаться в одиночество.

Но это уже совсем другая история.

Про одиночество

Абсолютно случайно узнала, что сегодня международный день одиночества. Но не одиночества-loneliness, когда тебе не хватает друзей, поддержки, близкого человека, а одиночества-solitude, когда ты один, но тебя это не тяготит.

Вот только от solitude до loneliness — один шаг.

Я обожаю просыпаться в своей квартире. Люблю, как солнце скользит по полупрозрачным занавескам. Как начинает шуметь ковш экскаватора на стройке неподалеку. Как сосед выходит на свой чугунный витиеватый балкон покурить и машет мне газетой (или отмахивается от мух, я пока до конца не поняла). Люблю медленно стоять под душем, люблю после душа танцевать по квартире без одежды под слегка заедающую пластинку Уитни Хьюстон, люблю варить кофе, и когда он с шипением убегает от меня — тоже люблю. Люблю тишину, люблю себя в этой тишине, люблю свой солитюд.

А потом вечером солнце заходит — и я вспоминаю, что могла бы быть не одна. Что я люблю, когда меня целуют в нос (вот такая у меня странная сексуальная фантазия с поцелуями в нос), люблю, когда мне постоянно подливают вино в красивые бокалы, люблю когда во время просмотра новой серии «Сёгуна» обнимают, люблю когда на меня чуть ворчат (но строго любя), люблю, когда можно говорить и слушать. Все это я, конечно, я могу и сама (кроме поцелуев в нос, пока не научилась), но как будто бы это уже немного лонелинесс.

И тогда я просто ложусь спать. Потому что завтра снова наступит утро. И с ним — солитюд.

P.S. В качестве иллюстрации — любимая серия скульптур Дерии Озпарлак.

Про стиральную машину и Ноя

В большом канале я уже написала, о чем все мысли эти дни.

Мой способ эмоционально сохраниться — продолжать делать, что я умею и люблю. Продолжать писать.

Поэтому оставлю эту бытовую зарисовку здесь — как напоминание о нормальной реальности, в которой так хочется всем нам оказаться.

Вчера у меня сломалась стиральная машина. Вообще, в глубине души я знала, что так будет. Потому что у меня ломаются все бытовые приборы, и вопрос здесь, не сломаются ли они, а когда они сломаются.

Стиральная машина сломалась, конечно же, в воскресенье, когда никто и ничто не работает. Вообще мне кажется, все это проклятие того слишком настойчивого студента Бауманки, которого я продинамила со вторым свиданием. Мне кажется, он наслал на меня порчу своими логарифмами и интегралами. Господи, Миша, это было тринадцать лет назад! Отпусти былое, дай мне и тостеру спокойно жить дальше.

Но нет. Тостер, кофемашина, посудомойка — все планомерно ломалось в квартирах, где я жила. Вчера злой рок (и проклятие отвергнутого технаря) ударил в стиральную машину.

Сначала она заблокировала дверь. «Точно также, как ты заблокировала мой номер, бессердечная ты дрянь», — наверняка приговаривал Миша, втыкая иголки в восковую фигурку моей машинки. Вполне вероятно, что ни фигурок, ни иголок не было, но факт оставался фактом — дверь не открывалась.

Я включила её еще раз. И о чудо — дверь открылась. А еще вместе с ней открылись врата всемирного потопа, хлынувшего на меня. Тряпками, ковшиками, мольбами всем богам я начала тщедушные попытки этот потоп остановить. Потоп не останавливался. Вспомнив золоте правило «не можешь победить — примкни», я решила примкнуть — и добавила к хлещущей воде еще литр своих слез.

Глотая слезы, не литературно солоноватые с примесью горечи, а обычные, скажем прямо, довольно противные на вкус, я начала искать мастера. Естественно в воскресенье все немецкие сантехники уютно заседают за чашечкой пива и не мыслят о работе, поэтому я начала искать в русскоязычных чатах. Первым откликнулся некий Пётр, заверивший, что с красивых молодых девушек он денег не берет, пусть я скорее высылаю ему адрес. За «красивую и молодую» я внутренне его поблагодарила, но моя некрасивая и престарелая часть насторожилась, поэтому Петра я отмела. Потом мне написали еще несколько, с одним мы вроде договорились, я выжала руками пять толстовок, два покрывала, которые должна была выжать за меня машинка, смастерила домкрат из подручных средств, подняла машинку, надорвала спину, вручную слила воду по инструкции на YouTube, вытерла следы потопа и рухнула на кровать.

С одной стороны — я молодец. Пускай еще на до конца, но ситуацию разрулила, даже не пришлось строить ковчег и экстренно искать себе пару.

С другой стороны — я немного устаю быть молодцом. Но что поделать, Ной вот не ныл, и я не буду.

История, как я чуть не умерла

Вчера ко мне в гости приехала любимая подруга — разумеется, был включен режим «хозяюшки». В качестве entrée — мой фирменный салат из рукколы, клубники и моцареллы с секретной греческой заправкой. Рецепт я привезла с Крита — его показал мне знойный бармен Никос, отчаянно пытавшийся проложить путь к моему сердцу через желудок (не вышло).

В общем, ничто не предвещает беды, романтический вечер, свечи, мы пьем любимое вино из ближайшего супермаркета — то, которое по акции. И внезапно я понимаю, что где-то в горле застряла руккола. Пытаюсь незаметно сглотнуть, потому что вообще-то у нас интеллектуальная беседа, стоит ли идти в эскорт, или уже поздно — но не сглатывается.

Я залпом пью бокал вина — не помогает. Я начинаю уже чуть сипеть, но стараюсь держать лицо. Опрокидываю еще стакан воды — не помогает.

Глотать становится все сложнее и я решаю, что пора объявить присутствующим об очевидно моей скорой кончине — и робко шепчу: «Тань, кажется, я задыхаюсь».

Параллельно думаю, господи, как пошло умереть от рукколы в обычный вторник, кажется, у меня на домашних брюках чуть растянулись коленки, а кто будет вести все мои каналы, а я ведь ни разу не была в Америке и не ела черной икры, и голову не успела помыть. Пока все эти мысли проносятся в моей голове, Таня уже гуглит первую помощь и собирается звонить в скорую. Я пью литрами воду, выковыриваю клубнику из салата, чтобы эту рукколу протолкнуть, попутно пытаясь совладать с паникой.

В общем, хорошие новости: этот текст пишу я, значит, я все еще здесь.

Плохие: эту ночь я провела вместе с отвратительным чувством кома в горле, бессонницей и еще парочкой панических атак.

А рукколе я желаю скорейшего кэнселлинга, чтобы в ней нашли какие-то пестициды и запретили к чертовой матери. Или как на сигаретах писали огромными буквами: ЭТА СУЧЬЯ ТРАВА МОЖЕТ ВАС УБИТЬ. В общем, будьте бдительны, руккола не дремлет.

Про синглизм и упущенные возможности

Несколько лет назад благодаря любимой Саше Сулим я узнала о существовании термина «синглизм». Мне он очень понравился, потому что от фразы «я одинока» веет немножко экзистенциальной грустью и русской классической литературой (что суть одно и то же). «Я ни с кем не встречаюсь» характеризует тебя как будто отсутствием действия, а ты только и делаешь, что действуешь — ходишь на миллион свиданий, выслушиваешь рассказы о бабушке-экстрасенсе (мое свидание из 2020 года), заговоре Билла Гейтса (весна 2021) или немецкий барон крадет у тебя зонтик (это вообще моя личная классика). «В активном поиске» тоже отправляется в литературную топку, потому что активность — величина субъективная и непостоянная. А синглизм — емко и четко (хотя и вызывает наверняка приступ жгучей ярости у любителей словесности и победителей «Русского медвежонка»).

Так вот, бóльшую часть моей жизни я провела в статусе сингл. Я не сильна в математике, но процентов восемьдесят точно. Возможно, даже восемьдесят пять. Да, иногда ты чувствуешь, как этот опыт обогащает: ты узнаешь себя, познаешь себя, нащупываешь границы, кайфуешь, можешь зависнуть на всю ночь со смешным мальчиком, который будет читать тебе Лёху Никонова. Но часто ты грустишь — особенно остро я почувствовала это в эмиграции, когда ты должен бороться буквально за все и против всех. И вот, ты приходишь домой, и хочется выдохнуть и плюхнуться на стул всеми своими наеденными на немецких булочках шестьюдесятью килограммами — а стула нет. Потому что в доме нет лифта, и ты одна не можешь его затащить. Хочется уткнуться в плечо — а плеча тоже нет.

Но даже с этим можно жить. Можно подкачаться и затащить эти чертовы стулья на пятый этаж, а вместо плеча купить себе ростовую подушку с Меладзе и утыкаться в него (все примеры — чистая абстракция, разумеется).

Больше всего мне жаль того, чего у меня никогда не будет. Не будет сумасшедшей подростковой влюбленности, когда кажется, что вы — навсегда, когда обрываются телефонные провода и беспрестанно сплетаются руки. Не будет той самой школьной любви, над которой все бы смеялись, но в душе завидовали, потому что вам как будто бы даже не страшно заглядывать во взрослую жизнь, ведь там друг у друга точно будете вы. Не будет безрассудств, глупых татуировок на запястье, миллиона ромашек, неловкого секса, не будет плохих стихов, не будет медлячков, чтобы все заплакали.

Будет что-то другое, осознанное, взрослое, запущенное сердцем, но обязательно одобренное головой. Вот только «Саша, я тебя люблю» на заборе точно никто не напишет. Потому что это уже вандализм.

Мне бы очень хотелось, чтобы мама смогла это увидеть. И сказать «доченька, я так горжусь тобой». Потом бы она запретила бы мне реветь, а я бы заревела от трогательности момента, а она бы пробурчала про излишнюю влажность в квартире и обняла.

Но мне очень хочется поделиться текстом другим — летним и светлым. Потому что у меня в голове мама не в церкви с ладаном, а в нашем бревенчатом душистом доме, с цветами в её длинной-длинной косе.

Про грусть и карри-вурст

В Берлине мне иногда становится очень грустно. Очень хочется поцеловать папу, прямо в его колючую уже седеющую щетину. Очень хочется, чтобы меня — такую сильную и гордую — увидела мама. Очень хочется обнять своих любимых подруг. Очень хочется приходить не в пустую квартиру, а чтобы тебя там ждали.

Тогда я поддерживаю себя картинками очень хороших воспоминаний.

2005 год.

Мы с мамой впервые приезжаем в Германию к каким-то старым знакомым моей бабушки, немцам из Казахстана. Мы живем в их маленькой квартирке в Марцане, я сплю на полу, потому что спальных мест на всех не хватает.

Мы не успеваем купить продукты до закрытия супермаркета в шесть часов — и остаемся голодными, потому что денег на кафе у нас нет.

Мама только-только после сложной нейрохирургической операции, одна нога все еще парализована — но короткими перебежками мы открываем для себя Берлин, район за районом, с перерывом на отдых на скамеечке, «под сенью лесов», как говорила мама. Никаких лесов, разумеется, там не было, но так звучало поэтичнее.

И каждый раз, когда мы оказывались у Бранденбургских ворот, мы брали карривурст (один на двоих) и обсуждали, куда мы пойдем завтра, что еще увидим и сколько немцев подкатят к моей маме (а она была сногсшибательно красивой).

Поэтому когда мне грустно — я иду к Бранденбургским воротам. Там уже другой карри-вурст, но все равно карри-вурст. Мамы нет вот уже десять лет, но мне все равно становится хорошо и спокойно — как будто мы снова стоим там. И снова болтаем. Под сенью лесов.

В немецком языке есть потрясающее слово Hochstapler — от hoch (высоко) и Stapler (нищий). А само слово обозначает самозванца — с чьим синдромом я многие годы борюсь.

Когда я заводила этот канал, мне казалось, что я точно Stapler, и тексты мои нищи духом.

Кажется, сегодня я выиграла свой первый конкурс от школы текстов «Мне есть что сказать».

Выиграла его с одним из самых сложных своих текстов — про маму. Про удушливый запах ладана, про красный гроб посреди церкви, про смерть — но еще про поддерживающие руки, любовь и свет.

Ибо нищие духом — блаженные.

Подарила себе любовь.

Потому что кто, если не мы.

Предупреждён — значит вооружён.

Про чувство дома

Последние годы у меня такое чувство, что я Фродо из «Властелина колец». Не потому что я смелый полурослик, борющийся со злом. И не по причине мохнатости ног — а потому что я брожу-брожу-брожу.

Эти выходные я провела во Франкфурте — отличные выходные, и Франкфурт уже не вызывает у меня такого отторжения. Да, в день моего приезда на вокзале окровавленный чувак бежал с криками «понажовщина», а потом человек без определеннго места жительства буквально вырвал у меня из рук кусок пиццы — но в остальном все было очень культурно. Я сводила экскурсию в Städel (но честно — музей как будто был собран по принципу «на тебе, Боже, что нам негоже»), провела арт-завтрак.

И загрустила. Потому что все, с кем я соприкасалась — все уже осели. С боем, со слезами, с миллионами разрушенных нервных клеток — но они нашли квартиры, любимые магазины, барист, которые уже узнают их. Они рассказывают о своих мужьях, женах, детях. Они покупают диваны, столы, красивую посуду и виниловые проигрыватели. Ходят в одну и ту же пекарню за булочками к завтраку. Планируют на месяцы вперед.

Моя жизнь до сих пор укладывается в два чемодана. У меня нет ни чашек, ни тем более пластинок. Мои рабочие контракты приводили меня то в Берлин, то в Дюссельдорф, то в Майнц, то в Люксембург, то в Вену.

И я всегда переезжала одна. Цитировать саму себя — моветон, но с момента написания текста про эмиграцию в одиночку ничего не поменялось. Это все так же очень и очень сложно.

Сложно физически — для того, чтобы элементарно поднять чемоданы мне приходится ходить по соседями и просить о помощи. Сложно психологически — когда в очередной раз очередной банк тыкает тебя носом в очередное предписание, согласно которому ты у них не „herzlich willkommen“, когда ты теряешь паспорт, когда тебе просто становится тоскливо — очень хочется чувства плеча. Чтобы ты возвращался домой — а там тебя ждут. Чтобы вообще было оно — чувство дома.

Не знаю, что его создает — долгосрочная привязка к локации, партнер, дети, записанные в местную школу. Моя подруга, например, считает: «дом там, где твои коты».

А я по-прежнему чувствую себя Фродо — которому очень хочется снова обрести свой Шир.

Прошлой осенью я впервые пошла на курсы писательского мастерства, малодушно их забросив на середине. Тогда навалилось все: операция, переезд, работа, рутина. Но я пообещала себе писать дальше. Собственно говоря, так родился этот канал.

Вовне я не писала никогда. И вдруг случайно в бесконечном скроллинге увидела конкурс от школы текстов «Мне есть что сказать» – и решила, что это повод написать о том, что безостановочно болит уже десять лет. О чем я думаю сегодня тоже. О жизни и смерти. О маме.

***
В церкви пахнет ладаном. Запах такой плотный и густой, что я почти теряю сознание. Где-то впереди звучит протяжное «вечная память», а я в очередной раз как будто проваливаюсь в бесконечную черную пропасть. Я лечу долго-долго, сильно-сильно закрыв глаза – чтобы не видеть красный гроб посреди церкви и до невозможности белое мамино лицо.

Где-то далеко я слышу очередное «упокой, Господи» – и вдруг из пропасти меня выхватывает рука. Эта рука не просто касается моих пальцев, а обхватывает все тело, крепко обнимая. Потом появляется вторая рука, глаза, в нос ударяет знакомый запах духов. Я вижу Наташу – маму моего одноклассника. Сам он стоит чуть поодаль, у церковной лавки, напряженно вглядываясь мне в лицо. Где-то на периферии памяти проносится, что я была на него обижена: кажется, в какой-то момент он, будущий врач, решил сказать мне правду о прогнозе человека с четвертой стадией рака. Кажется, я была не готова услышать такое, когда человек – твоя мама.

Наташа водит под моим носом ваткой с нашатырем, сквозь пелену я слышу «выведите девочку на свежий воздух». Меня подхватывает еще пара рук – я их узнаю, это мамы двух других одноклассников. На улице меня передают очередным мамам: я перестаю ориентироваться в руках, запах духов смешивается с ладаном, глаз становится слишком много, и я снова отключаюсь.

Очередной полет в пропасть прерывает грузинская речь – так я безошибочно определяю Лали, последние месяцы регулярно возившую нам в больницу компот из фейхоа: это был единственный вкус, который после химии не вызывал у мамы отторжения.

Я пытаюсь снова отключиться, но зрение возвращается, и я вижу много черных пятен. Фокусируюсь, пятна становятся куртками, а куртки — одноклассниками. В тот пепельно-серый ноябрь от этих черных курток как будто бы становилось светлее.

Я вижу мой класс, почти полным составом. Вижу наших мам, среди которых уже никогда не будет моей, но они все равно — наши. Вижу тех, с кем мы никогда особо не общались, тех, с кем постоянно цапались, тех, с кем ссорились. Вижу свою лучшую подругу, вижу свою первую любовь, вижу растерянные, потерянные, испуганные глаза, наверное, впервые так близко увидевшие этот красный гроб. Но как только их взгляд падает на меня, он сразу меняется — в нем обещание не-одиночества и чувство протянутой руки. Десятка рук, готовых подхватить и обнять.

Остаток дня я помню плохо, обрывками и осколками. Но руки я помню очень хорошо. И до сих пор, когда я в очередной раз проваливаюсь в эту черную пропасть, я хватаюсь за них. Мне страшно снова услышать запах ладана, но я слышу только знакомый запах духов. И тьма отступает.
***

Про встречу одноклассников как мерило всего

Моя бабушка, убежденная коммунистка, мерила все партсобраниями. «А если завтра партсобрание? А мы еще план не выполнили!» Партсобрания как класс перестали существовать задолго до моего рождения, но бабушка продолжала исправно пугать пятилетнюю меня гневом товарища Сталина и осуждением старых большевиков.

Я выросла, убедилась, что товарищ Сталин до меня уже не доберется, и вообще есть к нему вопросики, как говорит Ваня Усович — но видимо, концепт «а если завтра…» так прочно засел мне в голову, что я просто нашла ему замену. И в моей новой реальности партсобрания заменила встреча одноклассников — которой я мерила всё.

Вот, я уволилась с работы в никуда — а если завтра встреча одноклассников?

Вот, набрала пару килограмм — а если завтра встреча одноклассников?

Вот, рассталась с молодым человеком — а если завтра встреча одноклассников?

И наконец наступил момент жизни, когда я (теоретически) была прекрасно готова к условной встрече: должность исполнительного продюсера на YouTube-канала с миллионами подписчиков — есть. Красивый, богатый, успешный мужчина с винно-бордовым немецким паспортом — есть. Новенькая машина жемчужно-серого цвета — есть. Поездки, подарки, все как полагается — только радости почему-то никакой.

А потом случилась реальная встреча — к этому моменту я успела словить нервный срыв, прикинуть, что я закончу свои дни в очень элитной, но все же психушке, уйти с работы в никуда, потерять шикарного мужчину, который успевал быть шикарным еще для нескольких девушек сразу — но я впервые за весь год была довольна собой и своей жизнью. Без единого представления, что я буду делать, как я буду зарабатывать и чем я буду заправлять свою жемчужно-серую машину (помимо своих слез) — зато с каким-то нереальным желанием жить, любить и просто дышать.

И о чудо: на встрече одноклассников меня никто не спросил ни об одном моем достижении. Не то, чтобы мои одноклассники просветленные буддисты, отринувшие все мирское. Нет, в начале мы проели стандартный раунд анкетирования, кто, где, с кем, за сколько. Но больше мы к этом не возвращались, никто не отшивал меня от общего стола за мою «неуспешность», а только говорили про огонь в глазах, про умение видеть красоту и вообще много приятных вещей.

И я наконец осознала, что ни ни одноклассники, ни даже товарищ Сталин не являются системой измерения. Потому что оценки существуют только в школе. И ещё в наших головах.