Мне бы очень хотелось, чтобы мама смогла это увидеть. И сказать «доченька, я так горжусь тобой». Потом бы она запретила бы мне реветь, а я бы заревела от трогательности момента, а она бы пробурчала про излишнюю влажность в квартире и обняла.

Но мне очень хочется поделиться текстом другим — летним и светлым. Потому что у меня в голове мама не в церкви с ладаном, а в нашем бревенчатом душистом доме, с цветами в её длинной-длинной косе.

Про грусть и карри-вурст

В Берлине мне иногда становится очень грустно. Очень хочется поцеловать папу, прямо в его колючую уже седеющую щетину. Очень хочется, чтобы меня — такую сильную и гордую — увидела мама. Очень хочется обнять своих любимых подруг. Очень хочется приходить не в пустую квартиру, а чтобы тебя там ждали.

Тогда я поддерживаю себя картинками очень хороших воспоминаний.

2005 год.

Мы с мамой впервые приезжаем в Германию к каким-то старым знакомым моей бабушки, немцам из Казахстана. Мы живем в их маленькой квартирке в Марцане, я сплю на полу, потому что спальных мест на всех не хватает.

Мы не успеваем купить продукты до закрытия супермаркета в шесть часов — и остаемся голодными, потому что денег на кафе у нас нет.

Мама только-только после сложной нейрохирургической операции, одна нога все еще парализована — но короткими перебежками мы открываем для себя Берлин, район за районом, с перерывом на отдых на скамеечке, «под сенью лесов», как говорила мама. Никаких лесов, разумеется, там не было, но так звучало поэтичнее.

И каждый раз, когда мы оказывались у Бранденбургских ворот, мы брали карривурст (один на двоих) и обсуждали, куда мы пойдем завтра, что еще увидим и сколько немцев подкатят к моей маме (а она была сногсшибательно красивой).

Поэтому когда мне грустно — я иду к Бранденбургским воротам. Там уже другой карри-вурст, но все равно карри-вурст. Мамы нет вот уже десять лет, но мне все равно становится хорошо и спокойно — как будто мы снова стоим там. И снова болтаем. Под сенью лесов.