Александра Áрест

Про школу, Киру и открытый мир

Я очень любила школу.

Любила учиться, любила учителей, любила одноклассников, любила старый актовый зал, на который наши родители (как положено), ежегодно сдавали деньги, а зал становился только старее. Любила еду в школьной столовой, котлеты из хлеба, тушеную капусту с рыбным суфле, особенно любила пиццу с колбасой, которая вообще не пицца (и колбаса была не совсем колбаса), но все равно очень вкусно. И любила то время.

Я пошла в школу в 2000 году — когда все немного оправились после 90-х и рьяно верили в дивный новый мир, который вот-вот настанет.

В средней школе у нас появилась потрясающая классная руководительница, Кира Дмитриевна. Писать я начала благодаря ей — и её требованиям ко мне выдавать сочинения по литературе на десять листов, потому что я мечтала поступить на филфак МГУ, а сочинения были базой баз, основой основ. В 11 классе я спокойно писала уже по двадцать листов, выиграла две олимпиады МГУ, а потом сдала ЕГЭ на 100 баллов — ни потратив ни одного родительского рубля на репетитора по литературе. Только сочинения и Кира Дмитриевна.

Но главное было не это. Благодаря Кире (естественно между собой мы довольно быстро выкинули её отчество) мы — самый обычный класс самой обычной общеобразовательной школы номер 1690 — объездили всю Европу. Мы были в Польше, Украине, Бельгии, Франции, Германии, Испании, Италии, Англии. И я росла с мыслью, что мир открытый и дружелюбный.

Потом эта вера шаталась, трещала по швам, иногда почти рассыпалась — но никогда не исчезала.

И даже сейчас — я как Лютер «на том и стою».

Про немецкую медицину, красное платье и дигитализацию

Вчера я была невероятно зла — из-за немецкой медицины.

И нет, причина была не в отсутствии терминов или записи через полгода — после того, как я перешла на частную страховку, было обнаружено, что термины можно получать день в день без звонков-регистрации-смс.

И квалификация врачей была тоже не причём — хотя скажу честно, у меня были разные опыты взаимодействия со специалистами. Был гинеколог, который посоветовал мне срочно найти мужика и родить. Был терапевт, который отрицал прививки. Но большинство были хорошими и компетентными специалистами.

Меня выбесили процессы.

На прошлой неделе я записалась по телефону в клинику — на 27 мая 10 утра. Всегда, когда я записываюсь по телефону, я несколько раз повторяю дату и время — чтобы быть уверенной, что коммуникация состоялась и мы поняли друг друга.

Клиника — не буду назвать имен, на всякий случай — университетская, с огромным кампусом и, очевидно, огромным потоком пациентов.

Приезжаю. Подхожу в регистратуру — там сидит обмахиваясь журналом девушка в облегающем красном платье. Выглядит безусловно сногсшибательно, но я приехала натощак, хочу есть, пить, поэтому просто протягиваю карточку и говорю время термина.

— Но такой записи нет.

Еще раз бухштабирую фамилию, уточняю, что записывалась по телефону.

— У меня?

Пытаюсь подставить голос в трубке к её сногсшибательному красному платью, но образы не совпадают, поэтому делаю робкое предположение, что возможно, меня записывала ее коллега.

— Тогда ничего не знаю, записи нет.

Но я решительно уверена, что запись есть. Вот только доказать сей факт я, конечно, не могу, потому что разговор не записывала, а аргумент «ну она должна быть, я же записывалась» не срабатывает.

Какое-то время мы смотрим друг на друга в полном недоумении, я решаю проявить гибкость и спрашиваю, можно ли сейчас пройти к специалисту, потому что у меня вопрос ровно на пять минут.

— Нет, сейчас доктора нет, могу попробовать записать вас после обеда.

А мне надо идти натощак, это значит, что прием будет не после обеда, а вместо обеда — возможно, уже после моего голодного обморока.

Как говорили мне друзья, когда я начинала поиски квартиры в Берлине — beggars can't be choosers, поэтому соглашаюсь на все условия.

Но мой главный вопрос: университетский центр, тысячи пациентов, которые записываются, переносят, отменяют термины, человечки фактор, дикция, помехи связи.

И насколько проще стало бы всем, если бы была онлайн-система записи — которая отражалась и у пациента, и у врача, и в регистратуре? Тем более, такие системы уже существуют.

Тогда и у сотрудников освободилось бы время, пациенты не злились бы, а прекрасным девушкам в красных платьях доставалось бы больше комплиментов.

Но нет.

Короткий этюд про папу ❤️

Когда я проводила прошлой весной большую встречу с подписчиками, десять человек точно подошли ко мне с вопросом: «а твой папа не собирается к тебе в гости в Берлин? Вот бы организовать с ним встречу».

Приоткрывая завесу тайны: я работаю над этим проектом.

Но по жизни мой папа — сдержанный человек.

Очень.

Очень-очень.

Очень-очень-преочень.

Особенно в переписках.

Иногда у меня закрадываются подозрения, что клавиатура его телефона состоит из 👍👍👍. Потому что так в принципе выглядит наш семейный чат.

Но вчера папа прислал шахматную задачку — и так я узнала, что его клавиатура намноооооого больше.

Для контекста: мы — шахматная семья. Пока в детстве все читали сказки про принцесс, я зачитывала до потертых корешков «Учитесь шахматам» Карпова. Справедливости ради, учебник был сделан с героями Disney с вставками комиксов типа «Гуфи в шахматной стране», но это был настоящий учебник с задачками.

К пяти годам я знала всех советских чемпионов по шахаматам в хронологическом порядке (а еще кто из них был диссидентом), к шести решила, что моим любимым дебютом будет защита Каро-Канн.

Но даже с такой базой в нашей семья я была конем на краю доски. У папы разряд и партии против Карпова за спиной, вместе с братом они разыгрывают первые ходы в голове, а что я? А у меня только Каро-Канн.

Так вот, как обычно выглядит наш чат, когда я пишу папе вообще любую новость:

Пап, я получила наконец ВНЖ!
👍
Пап, я открыла свой бизнес в Германии!
👍
Пап, меня позвал на интервью Ургант!
👍

Также папа вчера в чате, после сообщения «Белые Кр f5, Л a8, Л f8 | Черные Кр b4, пешки a2, a6, a7»:

ЭТО ФАНТАСТИКА КАКОЙ ПОТРЯСАЮЩЕЙ КРАСОТЫ ЭТЮД Я ДОЛЖЕН ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ РЕШЕНИЕ ПРИ ВСТРЕЧЕ 😍😍😍

Как вы поняли, встрече теперь точно быть. Заявки на сеанс одновременной игры будут приниматься в порядке очереди (я первая в этой очереди).

Потому что я очень скучаю. Очень-очень. Очень-очень-преочень.

P.S. Если вы знаете классные шахматные задачки, присылайте в комментарии — я обязательно перешлю их папе 🧡

Про Песах, потери переезда и мацу

Я уверена, что люди, советующие выходить из зоны комфорта, никогда не переезжали. Потому что с переездом эта зона становится запретной, огороженной колючей проволокой и такой же доступной, как Западный Берлин для восточных немцев во времена Стены.

Я приехала в 2021 году, прошло пять лет, и казалось бы, все хераусфордерунги должны быть уже позади. Но нет. На прошлой неделе я потратила целый день и пожертвовала ухом, приклеенным к телефону, чтобы выяснить свой налоговый номер, запрошенный восемь месяцев назад. Получила ли я в итоге номер? Нет, только постреливания в ухе.

Но еще, оказалось, что после переезда надо активно работать над обретением друзей. Оказалось, что послать в космос запрос «молодой крокодил хочет обрести друзей» — недостаточно. Оказалось, друзья не образуются сами собой. А еще — все традиции и праздники, которые существовали когда-то не переедут с тобой автоматически. Не появится по взмаху палочки волшебника из голубого вертолета стол со скатертью-самобранкой и десятки смеющихся лиц за ним.

И так в мою жизнь пришел Песах.

Вообще Песах был в моей жизни задоооолго до моего рождения — просто я об этом не знала.

Мой прекрасный прапрадедушка, Гирша Нахимович Арест, очень трепетно относился к Песаху и регулярно просил племянника, Абрашу Ареста (он был заместителем мэра Иерусалима) присылать ему посылки с мацой, которую в 1960-х достать было сложно.

Мацу, которую ему присылали из Израиля, он обязательно приносил своему правнуку — моему папе, который поедал ее с огромным удовольствием, болтая ногами на садовой лавке прадедушкиной дачи.

Но в 1975 году посылка задержалась. За две недели до Песаха вышло одиозное распоряжение Андропова конфисковать посылки с мацой, «вызывающие негативные процессы среди еврейского населения СССР». Потом выяснилось, что частные посылки конфискации не подлежат, и в итоге прапрадедушка посылку получил — спустя месяц после праздника.

Но все это я узнала на прошлой неделе, когда рассказала папе, что хочу в этом году отмечать Песах.

Потому что после переезда я осознала ясно, яснее, чем рассвет на горе Синай, что если ты не придумаешь семейные традиции и не организуешь праздник — у тебя не будет ни традиций, ни праздника, ни стола с десятком смеющихся лиц. Ни-че-го.

Так мы решили отмечать Песах. Я подошла со всей пылкостью и рвением к этому проекту — мы совершили битуль хамец («аннулировали» все квасное в доме), изучили историю, прочитали Агаду, я купила красивую тарелку для Седера и рассчитала количество вина, чтобы всем хватило на обязательные четыре бокала (эта традиция особенно понравилась М🤍).

Но самое главное — мы собрали за столом людей. Которые беспрекословно внимали моим приказам макать петрушку в соленую воду, восхищались моим авторским супом с клецками из мацы — и много смеялись. Никто из них не свалился на нас подобно манне небесной — это мы как упорные крокодилы-гены каждый день, шаг за шагом из искали. И нашли.

Теперь у нас есть большая и светлая традиция — не привезенная в чемодане, не упакованная в посылку, а взращенная уже здесь.

И много мацы — для нас, для друзей, для папы, когда он приедет. И для памяти о дедушке Гирше.

Про боль, память и миллион имен

27 января — день памяти жертв Холокоста.

Говорить об этой теме сложно, не говорить — не получается.

В детстве у меня было очень живое воображение, и я ярко представляла себе все, что мы проходили по истории.

Я выросла и узнала, что та самая история была намного ближе моей семье — ближе, чем всем нам хотелось бы.

Вот мой двоюродный прадедушка, Гирша Якубович, идет по улицам Лиепаи с желтой шестиконечной звездой на спине и груди. Он идет по мостовой, избегая тротуаров — евреям запрещено пользоваться тротуарами. Ему немного за 50, но он по-прежнему высок и статен, без намека на сутулость, присущую многим в его возрасте. Он идет к очередному пациенту — еврею, потому что не-евреи у него больше не лечатся. В больших городах — в Риге, Лиепае — евреи еще остаются. В его родной Елгаве на въезде висит табличка Judenrein («очищено от евреев»).

Он знает, что расстрелы евреев идут повсеместно. Знает, что нацисты заставляют евреев выкапывать трупы расстрелянных, отвозить их за город — а потом расстреливают и тех, кто выкапывал. В большой синагоге сожгли заживо четыреста человек — по тем, кто пытался выпрыгнуть из окон, стреляли. Он не был рядом, но их стоны стоят в ушах у каждого в этом городе.

Он также знает, что унтерштурмфюрер СС Вольфганг Кюглер приказал не трогать еврейских врачей для работы в амбулаториях. Знает, что конкретно ему предложили работать вне гетто, гарантируя семье безопасность. Знает, что он отказался оставить своих. После войны Кюглера обвинят в военных преступлениях, а он сошлется, что был в отпуске, когда проходили расстрелы. Его приговорят сначала всего к восьми месяцам заключения, но потом арестуют повторно — и он покончит с собой в тюрьме.

Гирша еще не знает, хотя наверняка догадывается, что через пару месяцев расстреляют и его. В гетто все живут странной надеждой, что если ты сильный и можешь работать, ты избежишь расстрела — никто не верил, что фашисты уничтожат столько народу разом.

В ноябре настанет его черед. Худой, со впалыми щеками, с уже выцветшей звездой Давида на рукаве, он идет рядом со своей женой Сарой, с ними маленькая Мириам. Рядом в колонне идет его сестра Шейна — которую в детстве называли «Хвостик», потому что она хвостиком ходила за старшим братом — и её 13-летний сын Иоахим. По бокам колонны беснуются собаки конвоиров, отставших и оступившихся сразу добивают на месте.

Якубовичи — курляндские евреи, прекрасно говорят по-немецки и отлично понимают речь немецких солдат. Те говорят об «ускорении решения еврейской проблемы» и вызове дополнительных айнзатцкоманд.

Всю семью Якубовичей расстреляют одновременно, пулеметными очередями — как еще тысячи и тысячи евреев.

Люди горько рыдают, прощаются друг с другом, и тысячами все бегут и бегут в пропасть. Пулеметы непрерывно стрекочут, а шуцманы все орут и гонят: «Быстрей! Быстрей!», — дубасят дубинками, нагайками. Так длится много часов. Наконец, стихают крики, прекращается бег, смолкает стрельба. Доносятся где-то рядом из глубины звуки, как при работе лопатами, — это, должно быть, закапывают расстрелянных.
Вдруг неподалеку в стороне от ямы тишину прорезал
детский плач и крики:
— Мама! Мама!
Раздались беспорядочные одиночные выстрелы. Плач
ребенка смолк. Убили. Опять тишина.
— Из нашего котла никто не выходит живым.

Фрида Михельсон
«Я пережила Румбалу»

Спустя несколько дней, в рижском гетто расстреляют мою двоюродную прабабушку, Фанни-Сару Арест.

Гирша никогда не узнает, что его брат встретится с сестрой Фанни, они поженятся, у них родится сын, у сына тоже родится сын, а у него родится дочь —

я.

Во время Холокоста было уничтожено шесть миллионов евреев. Из них только пять миллионов жертв были установлены поименно. Миллион — остается без имени и без следов.

Поэтому я берегу каждую крупицу, каждую букву семейной истории, которую — если очень честно — так хочется забыть.

Вот только забывать её нельзя — ради Гирши, Фанни и миллиона других, чьих семейных историй не сохранилось.

Ни 27 января, никогда вообще.

Nie wieder.

Le'olam lo od.

לעולם לא עוד

אמן

🎠 Про Щелкунчика, кукушку и волшебство

Мой самый верный и проверенный способ сохранить остатки себя под конец года, который неизменно, каждый год, дается мне тяжело — это «Щелкунчик». Удивительно, как набор гранд батманов способен удержать мою кукушку, которая так и просится на волю, — но неизменно удерживает.

Найти классную постановку в Германии — задача со звездочкой, ромбиком и параллелепипедом одновременно. Последняя такая попытка нанесла мне серьезную травму, которую будь у меня лишние деньги, я бы пошла прорабатывать с психологом.

Первым шоком стало отсутствие оркестровой ямы — я сначала списала на новаторство, может, оркестр на акробатических полотнах спустится сверху, а челесту выкатят из близлежащих кустов. Но нет. Музыку включали на диджейском пульте. Декорации пару раз просвечивали работников сцены, а Дроссельмейер пару раз забывал движения и застывал в режиме ошибки 404, задумчиво опускаясь с пуантов на пол.

В этом году я решила себя пощадить, и, отчаявшись, начала искать билеты в Париже и Милане. Но вместе с ресурсом под конец года у меня закончились и лишние деньги тоже, поэтому план на миллион — ворваться в боа из перьев в фойе Ла Скалы — пришлось отложить.

В Берлине мне не понравилось ни-че-го, вот просто ничего, поэтому я доверилась Баварской опере, куда нас позвали друзья. Решение было больше от отчаяния, чем от искреннего желания.
«Это все же театр оперы, а не балета, — думала я. — Еще и Баварский, никаких предрассудков, но я не слышала о великой баварской школе балета».

Но баварцы не подвели.

Не скажу, что это самая гениальная постановка, которую я видела. Во-первых, авторы довольно смело вычеркнули к крысиной матери партии Мышиного короля, Феи Драже и даже Щелкунчика. Во-вторых, всех исполнителей «Испанского танца» я прямо во время спектакля про себя сослала в ближайший ТЮЗ без права переписки и ношения пачки на ближайшие пять лет, потому что танцевать так плохо — преступление.

Но. Оркестр — был (слава Моцарту). Волшебная музыка Чайковского — была. Прекрасная Мари (танцевала её экс-прима Немировича-Данченко) — была. Потрясающей красоты театр — был. Шампанское и канапе в буфете — тоже были.

А во время «Вальса цветов» я почувствовала то самое, давно забытое ощущение искрящегося детского счастья.

В конце концов, именно за этим я каждый год и хожу на Щелкунчика. И буду ходить. Снова и снова.

На этом у меня заканчиваются тексты, припасенные на 2025 год.

Хочется верить, что они смешили вас, поддерживали, вдохновляли.

По традиции поздравляю вас словами Льва Николаевича:

Дай вам бог здоровья и спокойствия душевного.

Если у вас есть приятные слова для меня, пишите обязательно!

Обнимаю и целую (в рамках приличия)!

Ваша
Саша