Александра Áрест

Про маму, Хиросиму — и любовь

Исчезнут все,
Только ты не из их числа,
Будь из всех исключением —
Не исчезай.

Удивительный момент ведения блога и вообще публичности — людям кажется, что они знают всё про твою жизнь. Что ты любишь, а что не любишь, с кем дружишь, чем занимаешься по вечерам, а чем — по утрам, где находишь радость и в каких парках тебя можно встретить на пробежке.

Мой ноябрь в блоге выглядел сплошной феерией: я сходила на интервью к Урганту (и это правда milestone), вкусно ела, много шутила, читала, красиво красилась и вообще жила отличную жизнь.

Но еще — каждый ноябрь внутри меня Хиросима. Одиннадцать лет назад в ноябре очень долго и очень мучительно умирала моя мама. Её не стало 24 ноября.

Каждый ноябрь я снова и снова проживаю эти дни, один за одним.

Я снова оказываюсь той растерянной 20-летней девочкой, только-только вышедшей на свою первую взрослую работу, только-только перешедшей на четвертый курс, только-только купившей свои первые кроссовки Nike, потому что до этого денег на них не было. И буквально за пару недель я взрослею до очень-очень взрослой женщины, которой надо растить 13-летнего подростка, поддерживать потерянного папу, между учебой и работой варить бульоны и ехать в больницу — ночевать. Искать врачей, искать помощи, искать лекарства и каждый день видеть, как мамы становится все меньше. Как сначала она перестает ходить. Потом — вставать. Потом — есть. Потом — дышать. Как она кричит от боли, как теряет сознание, как все реже и реже приходит в себя.

Утром 24 ноября я сварила свежий бульон, залила его в термос и поехала в больницу. В восемь утра мне позвонили, чтобы сказать — её больше нет.

Я была абсолютно, вот до последней капли своей уверенности уверена, что когда мамы не станет — я просто перестану дышать. Просто не буду больше дышать — и все. Оказалось, это так не работает. И даже если ты сам не хочешь дышать — твое тело сделает все за тебя: будет дышать, спать, жить, несмотря на килотонны боли, расплющивающий тебя под собой.

Месяц я практически не могла есть. Целый год я не могла надеть на себя ничего, кроме черного свитера. До самого отъезда я постоянно нюхала духи Ив Роше, которыми мама душилась.

Но я продолжала жить, спать, дышать. Я приняла сто и одно неправильное решение, которые бы не случились, если бы рядом была она. Впутывалась в странные отношения просто ради желания хотя-бы-кого-то-хотя-бы-отдаленно-меня-любящего. Совершала дурацкие протестные подростковые поступки. Пробовала курить, пробовала пить, пробовала неистово веровать — ничего из этого не помогло.

Говорят, что у горевания есть несколько стадий, пройдя которые ты неизбежно оказываешься в принятии. Это не так. Горевания циклично — каждую стадию ты проживаешь ни один, не два раза, иногда в совершенно случайном порядке.

Мне понадобились годы, чтобы при упоминании мамы не рыдать навзрыд. Годы, чтобы снова готовить шарлотку без слез — потому что это был её любимый пирог. Годы на принятие мысли, что любить меня обязательно еще будут.

Но вот ТАК — никогда.

Я по-прежнему принимаю иногда неправильные решения и совершаю дурацкие поступки. В странные отношение, справедливости ради, больше не впутываюсь, потому что год назад мне повезло впутаться в прекрасные.

Но мне очень страшно, что маму забудут. И поэтому каждую свою феерию, каждый успех, каждое верное решение — я посвящаю ей.

Потому что все мои одиннадцать Хиросим ничто по сравнению с секундой её любви. А настоящая любовь — она никогда не перестает.

Про немецкую медицину, ипохондрию и имбирь

Скажу сразу — я ипохондрик. Да-да, я тот самый человек, у которого ёкнуло сердце, а он ставит себе инфарктный инфарктт в последней степени и готовится прощаться с этим миром.

Вообще я думаю, что это у меня от папы. Когда я была в седьмом классе, мы всей семьей поехали в Диснейленд. Для меня это было мечтой всего детства, когда я прилипала к нашему старому телевизору — громкость надо было регулировать прямо на нем, ни о каком пульте, заботливо укутанным в целофан, речи не было, и я постоянно бегала от тахты до телевизора, то прибавляя звук на любимом интро ТОЛЬКО СВИСТНИ, ОН ПОЯВИТСЯ, то убавляя на Русалочке, которая уже тогда жутко меня бесила своей инфантильностью и красными волосами.

И вот, я, тот самый постсоветский ребенок ехала в тот самый Диснейленд (все же видели завирусившийся рилс "никуда-ты-блять-не-поедешь-потому-что-ты-всего-лишь постсоветский-ребенок-тебя-здесь-никто-не-ждет"?) А я — поехала. И вот, мы с папой идем на горку — даже не американскую, обычную горку что-то там из Алладина, восточные узоры, арабские мотивы, микро-подъемы и, разумеется, никаких мертвых петель и прочего ужаса людей с плохим вестибулярным аппаратом. Но уже на первом повороте папа начинает буквально расплющивать своими огромными ручищами ручку вагонетки, на втором повороте он издает мычащее "Сашууууль", а на третьем — выдает тираду, что он уже чувствует, как его сердце останавливается и кажется, это инфаркт, он завещает всё мне, валюта лежит в вазе. Спустя пару поворотов папу отпустило, умирать и оформлять завещание он передумал, потом даже похихикивал, но всем, кто спрашивал его, как прошла поездка, оглашал версию, что смерть была на расстоянии вагонетки.

Все это я к чему: я тоже мнительная. И когда я жила в России, система мою мнительность сильно питала. Кольнуло в боку — и уже через час я записалась на УЗИ, гастроскопию, сдала анализы на генетические мутации бока и купила пачку анти-боко-лекарств. Я утрирую, но направление мысли вы поняли.

Когда я переехала пять лент назад в Германию — мне было тяжело. Даже ближе к мучительно тяжело. Я жила в вечном всепоглощающем истощающем страхе, что если что-то случится — я обречена. Как папа на вагонетке.

Несколько раз я пробовала сунуться с простудой к врачу — все это закончилось назначением мне мороженого Magnum (подробно рассказывала об этом здесь).

Прошло пять лет — и я не заметила сама, как поменялась полностью. На днях я заболела так, что напрягся даже мой молодой человек, а он не склонен ставить диагноз инфарктный инфаркт, если ёкнуло сердце. И вчера мы созванивались с родителями, и они спросили, чем я лечусь.

А я ничем не лечусь. Ну то есть если лезет температура и болит голова, я пью парацетамол. Но в остальном — все, как говорят те самые немецкие врачи из мемов: пью, пью, пью, пью, закидываюсь имбирем и лимоном, снова много пью и уговариваю иммунитет взять себя в руки и изгнать наконец сопли из моего носа. Имбирь я ем, потому что мне нравится вкус, в его спасительные свойства я тоже не особо верю, разве что имбирь и иммунитет начинаются с одной буквы, поэтому должны действовать сообща.

Ровно также я лечила пару лет назад корону, разбавляя кипятком малиновое варенье и заливая в себя литры этой малиновой жидкости с плавающими косточками.

Недавно я опрашивала знакомых немцев, чем лечат простуду они — ожидаемый ответ был "чаем", но 90 процентов ответили "ничем". Ну потому что что лечить простуду, она сама пройдет.

Да, простуда — вещь тоже коварная, есть грипп, есть разные группы риска, за всем надо следить и не пускать на самотек. Да, иногда немецкие врачи уж слишком на чилле и расслабоне, и да, не всё на свете можно поправить имбирем и прогулками на свежем воздухе.

Но Германия сильно мне помогла в борьбе с ипохондрией. Потому что хоть она и начинается с той же буквы, что имбирь и иммунитет — она точно не помогает.

Как я встретила свои 32

В прошлом году я делала большую тусу-джусу, с леопардовыми платьями, париками, пловом и оливье. В этом — захотелось solitude. Я нашла идеальный отель, затерянный в Альпах, с идеальными интерьерами mid-century и панорамными видами. Мы сели вдвоем машину — и поехали.

Как я отметила, что я почувствовала с наступлением 32 и советую ли solitude-празднования — рассказала в импровизированных карточках.

Про него

Если бы я была большим автором, у меня обязательно должен был быть программный текст. Текст, который определял бы меня как литературную фигуру — лучший образчик моего творчества и одновременно девиз лирического героя. Думаю, таким программным текстом мог бы служить пост про синглизм и упущенные возможности.

Больше всего мне жаль того, чего у меня никогда не будет. Не будет сумасшедшей подростковой влюбленности, когда кажется, что вы — навсегда, когда обрываются телефонные провода и беспрестанно сплетаются руки. Не будет той самой школьной любви, над которой все бы смеялись, но в душе завидовали, потому что вам как будто бы даже не страшно заглядывать во взрослую жизнь, ведь там друг у друга точно будете вы. Не будет безрассудств, глупых татуировок на запястье, миллиона ромашек, неловкого секса, не будет плохих стихов, не будет медлячков, чтобы все заплакали.

Этот текст я писала несколько дней — а обдумывала несколько лет. Писала будучи на миллион процентов уверенной в своей правоте. Писала, уже отметив свои тридцать. Писала, отринув все религии и оставив лишь веру, что любви до дрожи мне уже не найти.

В университете я занималась категорически не тем (корпела над учебниками), пока моим однокурсницам дарили букеты в сто одну розу — а потом били сердца. Я не искала любви, а когда начала — окончив университет и рассудив, что вот, наконец у меня появилось время — оказалось, что время уже ушло.

Я росла и крепла, и все меньше во мне оставалось тонкого и звонкого — что могло бы быть гарантом сумасшедшей любви.

В тридцать лет я уверовала, что сумасшедшей любви на мой век уже не отмерено, и все мои встречи лишь подтверждали эту теорию.

А потом случился он.

Прошлым летом я решила, что хватит с меня вообще любой любви — и взяла аскезу от отношений. Гордо объявив об этом подругам, я погрузилась с головой и шеей в бизнес, работу и яростные пробежки по утрам. Спустя неделю я просто вышла съесть хинкали с одним старым знакомым — и аскеза растворилась в его глазах и дымке Hauptbahnhof.

Я обрела самую юношескую, самую лучшую любовь, любовь до дрожащей дрожи, состоящую из огромных гринфлагов с самой первой секунды.

Каким-то неисповедимыми путями (и возможно благодаря молитвам моего папы) мне встретился самый лучший человек на свете. Знаю, так говорят многие — но мне правда достался самый лучший из людей, без преувеличений, самый лучший человек из скольких-то-там-миллиардов-населяющих-нашу-планету.

И оказалось, что в тридцать лет может быть и сумасшедшая подростковая влюбленность, когда кажется, что вы — навсегда, когда обрываются телефонные провода и беспрестанно сплетаются руки. И безрассудства, и миллионы ромашек, и стихи, и медлячки, чтобы все заплакали.

Будет всё — если найти того самого человека.

И этот новый программный текст — про него ♥️

А яростно бегать по утрам я перестала — потому что уже ни к чему.

Про страховку, хачапури и величайшее фиаско

В этом году я перешла на частную страховку. Решение, которое далось мне непросто, но вообще всё, что связано в Германии со страховками, — непросто. И дорого.

Я долго сомневалась — а потом мой знакомый врач Шарите сам ушел на частную страховку с формулировкой «я хочу быть клиентом, а не просто пациентом». И я решила, что тоже хочу быть клиентом и записываться на гастроскопию на следующий день — а не гуглить два месяца устрашающие диагнозы (потому что Google всегда и всё считает раком).

Суть частной страховки в том, что ты сначала оплачиваешь счет, потом загружаешь его в приложении — и ждешь возврат. И молишься, чтобы возврат все-таки сделали, а не посчитали, что это лечение тебе было не нужно, а нужен был ромашковый чай.

Моя страховая были все это время душками и лапочками, счета принимали, ромашковый чай насильно не вливали.

Две недели назад я — как обычно — загрузила счет от врача за капельницы. На первой странице стояло имя врача и информация о назначении, дальше я уже не заглядывала (ибо что там может быть дальше, кроме счета). Через секунду я об этом благополучно забыла, потому что моя страховая душки и лапочки, вы же помните.

Вчера утром мне внезапно приходит уведомление: «в компенсации отказано». Я напряглась, но пока не сильно — ошибка системы / поломка микросхемы / мало ли что там за баги в этих новомодных приложениях.

Захожу. Открываю сообщение. А там стоит:

Уважаемая госпожа Арест, страховка не покрывает еду, поэтому мы не сможем компенсировать вам 160 евро.

Я в ступоре. Начинаю прокручивать в голове все варианты. Вспоминаю, что во время капельниц мне каждый раз предлагали на выбор чай, кофе и воду. Я брала кофе. Мозг лихорадочно соображает, могли ли это включить в счет — потому что как только врач видит частную страховку, в счете сразу появляются удивительные пункты:

• запись пациента по телефону / оплата пяти минут разговора согласно тарифу (я никогда не звоню)
• особо сложные вены (мои вены — образчик идеальных вен, они разве что не выпрыгивают на руку к медсестре для удобства)
• психологическая поддержка пациента (прием, куда мне вписали этот пункт, длился ровно три минуты — хотя возможно это и должно было меня поддержать).

Пытаюсь посчитать, сколько мне стоила чашка кофе: в отказе стоит 160 евро, капельниц было четыре — получается, одну чашку кофе мой врач оценил в 40 евро, а ведь мне даже не было вкусно!

Заторможенно прокручиваю письмо дальше, вижу первую страницу счета — без суммы, просто с именем врача. Листаю дальше — и следующей страницей я вижу счет из грузинского ресторана, куда мы ходили с друзьями.

Осмысляю. Понимаю, что когда я сканировала счета, они слиплись в один документ — и по факту страховую я попросила компенсировать мне два хачапури, цыпленка тапака, порцию хинкали и бутылку киндзмараули.

В этот момент я наконец полностью осознаю свое фиаско — и буквально вижу сгорбленного над своим столом бедного страхового агента, заваленного запросами. Он открывает счет — и видит мой гастрономический разгул. Что он подумал в этот момент обо мне ("она совсем ебубу, пытается получить компенсацию за хачапури?!") остается загадкой.

С другой стороны, могли бы и компенсировать стоимость хачапури. Мне вот после него было так же хорошо, как после капельниц. Значит — лекарство.

Про авокадо, булочную и (не)идеальную жизнь

Когда я была совсем маленькая — мы жили очень бедно. На троих с родителями у нас было примерно пятнадцать квадратных метров — из них бóльшую часть пространства занимала старая скрипучая тахта, вынести которую из квартиры можно было только вместе с самой квартирой. Был период, когда мы целый месяц ели одну фасоль — маме выдали мешок на работе, фактически вместо зарплаты, потому что денег у бухгалтерии не было. И месяц мама придумывала, что можно сделать из фасоли — под конец мы все чувствовали себя немного фасолинками.

Когда я пошла в школу, стало чуть полегче, появилась целая отдельная квартира, потом машина, потом дача. Для меня самым главным показателем «богатства» было, что мы могли позволить себе красную икру — не только на Новый год. А просто так, спонтанно купить раз в месяц.

До поступления в МГУ я была уверена, что мы — почти богатые. К тому моменту папа купил свою первую корейскую машину (иномарка!), у нас с братом была отдельная комната на двоих, а раз в год мы ездили на море. 1 сентября я познакомилась со своими однокурсницами — и поняла, что все это настолько далеко от богатства, насколько далеко я жила от главного здания МГУ (очень далеко).

На первом курсе я впервые пошла в кафе завтракать — дома мы ходили в кафе только на чей-то день рождения. И там я впервые попробовала авокадо. Не знаю, почему именно он зацепил меня — мы были то ли в «Шоколаднице», то ли в каком-то кафе из тех, что располагаются на первых этажах жилых комплексов — но для меня это стало чем-то вроде мечты. Я мечтала доучиться, пойти работать в Газпром (мне казалось тогда, что это синоним успеха и сбычи мечт) — и эстетично завтракать в кафе. С авокадо.

С тех пор прошло десять лет. Я доучилась, слава Богу, не пошла работать в Газпром, но работать пошла на втором курсе, завтраки в кафе смогла позволить себе через пару лет после окончания университета, авокадо периодически успешно сгнивал у меня в холодильнике (17-летняя я себе такого бы не простила).

Сегодня утром я вышла позавтракать. 30-летняя я может позволить себе практически любой завтрак в любом городе мира — за исключением вариаций с лобстерами и черной икрой, на них мне еще лет двадцать работать. Но авокадо я точно могу себе позволить — даже в мишленовском ресторане (главное, чтобы в него не засунули лобстера).

Но сегодня я завтракала в простой булочной. В самой обычной булочной Мюнхена. Завтракала самой обычной булкой, набитой смесью из ветчины, чуть усталого листа салата и сырной намазкой, которая изо всех сил притворялась crème fraîche. Завтрак дополнял горьковатый черный кофе с плавающими остатками непромолотых зерен, который всегда подают в немецких булочных и который отдельный вид моей слабости (но об этом в другой раз). Мы сидели за поцарапанным столом с большим черным пятном посередине. Справа активно курил седой мужчина, выпуская огромнейшие клубы дыма и всем видом демонстрируя, что рак гортани — для него детская шутка, пока его лохматый пес пытался стащить мою ветчинную смесь.

Но я была счастлива. Я завтракала рядом с тем, с кем я хотела бы завтракать еще миллионы раз на протяжении тысячи лет. Я завтракала со смешным браслетом на руке, который для меня вчера сплел один маленький, но важный человек. Я завтракала, думая о том, что для идеальной жизни совсем не нужен авокадо. Достаточно простой булки — и любви.

Часть 2: мамад

Сытая, немножко обгоревшая, но очень довольная я легла вечером спать. В 2:59 я проснулась — от воя сирен. Сначала я не поняла, что это — подумала, что упустила из виду очередной еврейский праздник, и это фейерверки или что-то еще. Потом заорал телефон: «Ракетный обстрел в вашем районе».

Перед прилетом друзья посоветовали скачать мне приложение с экстренными оповещениями: я послушно скачала, более того — я прочитала там все инструкции. У меня не было наивных представлений, что даже если сейчас нет горячей стадии конфликта, значит, все спокойно. Но подготовиться к такому — невозможно. В приложении высветилось, сколько времени есть, чтобы дойти до укрытия — у меня в распоряжении было полторы минуты. В Израиле во многих квартирах есть мамад — укрепленная комната без окон или со стальными решетками, где нужно укрываться во время обстрела. В моей квартире этого не было, до бомбоубежища тоже было далеко — в таком случае надо выходить на лестницу, чтобы над тобой было три этажа.

Я до сих пор не могу до конца описать, что я почувствовала — в три часа ночи, одна, не понимая, что происходит, с мигающим уведомлением на экране «ракетный обстрел». Помню, как судорожно натягивала одежду, хватала какие-то документы, выбегала на лестницу. Помню, как возвращалась в квартиру и не больше не спала до утра.

Утром я говорила об этом со всеми, с кем могла — со знакомыми, девушкой баристой, в магазине, в баре. Те, кто живут давно — уже привыкли. Девушка-бариста сказала, что одна ракета — это вообще ни о чем, вот когда летят сотни, тысячи — тогда страшно. Потом ее перебил бариста постарше и сказал, что даже тогда не страшно, а просто как будто смотришь новый эпизод «Звездных войн» в real time.

Следующую ночь я ночевала уже в отеле — и снова был обстрел. Но именно тогда я поняла, как быстро мы ко всему привыкаем. Я уже знала, что спать нужно в одежде. Все, что мне надо было взять, лежало рядом на тумбочке. В отеле был хороший мамак — убежище на этаже, да и ракета снова была всего одна.

Вчера я улетела обратно в Берлин — прекрасно осознавая, что миллионы людей в Израиле живут с этими сиренами в режиме нон-стоп. Что так быть не должно, что звуков этих быть не должно, что не должно быть никаких ракет.

Я улетала, везя в багаже слово «мамад». Оно до сих пор лежит там — рядом с купальником.

😆😆😆

Мамад (ממ"ד)

Это слово я привезла вчера в багаже из Израиля. Хотя улетала совсем с другими словами.

😆😆😆

Часть 1: шаббат шалом

Я полетела в Израиль к знакомым — воодушевленная и вдохновленная.

В Израиле я была только в детстве — с родителями мы ездили в тур по Мертвому морю. Помню, как мы с младшим братом с разбегу в это море вбежали, разбрызгивая брызги на метры вокруг себя — и не понимая, насколько ядрено-соленая там вода. Мне она попала на микроскопическую ранку — больно было очень, а женщине, которая попала под наш брызговый заход — в глаз. Так я узнала много новых слов, а родители — что они воспитали маленьких монстров. Но в остальном это был обычный семейный отдых, и та 12-летняя я еще ничего не знала об истории нашей семьи — потому что родители о ней тоже не особо знали.

Моя бабушка Тома, папина мама, убедила всех вокруг и папу тоже, что её свекр — Михаил Якубович — был серб, а дата его смерти — 1940 год — автоматически говорит, что погиб он на войне, за Родину, за Сталина. И только когда взрослая я начала поиск по архивам — выяснилось, что сербом он, конечно, не был, а был курляндским евреем, выселенным оттуда в 1915 году одним днем. И погиб не в 1940 году, а в 1937, и не на фронте, а в застенках — на расстрельном списке стояла подпись товарища Сталина. Реабилитирован в 1957 году.

Его жена, она же моя прабабушка, Адель Григорьевна Арест, несмотря на строчку «атеистка» в личных документах, иногда все-таки ходила в синагогу (это я тоже выяснила уже много лет спустя после ее ухода), чуть-чуть говорила на идише и после расстрела мужа так и не вышла замуж.

Её отец, Гирша Нахимович, на идише говорил свободно, построил блестящую экономическую карьеру, пока советы все не отобрали, а про его сестру (мою двоюродную прапрабабушку, получается) я нашла целую статью на Википедии — Эсфирь Зайдеман была известным врачом-педиатром, именно она придумала в СССР комнаты «матери и ребенка» в общественных местах.

Все это я выяснила сама, поднимая архивы, копаясь в старых письмах и закидывая папу миллионом вопросов, в надежде, что он что-то вспомнит о бабушке Дели и прадедушке Гирше. И так, в 30 лет, я узнала об огромном пласте семейной истории, которая напоминает Ветхий Завет: Хацкель родил Бера, Бер родил Нахима, Нахим родил Гиршу, Двейру, Гинду, Иссора и так далее.

И в Израиль я ехала осознанно: мне хотелось почувствовать язык, культуру, хотелось прикоснуться к истории, увидеть то солнце и те горы, которые видели они тысячи лет назад.

В чемодан я погрузила купальник — наслышанная о классных пляжах, в мак загрузила любимый цикл Познера и Урганта «Еврейское счастье», в словарный запас — все немногое, что знала: «шаббат шалом» (שבת שלום) и «мазаль тов» (מזל טוב).

Тель-Авив встретил меня морем, солнцем и сэндвичом с сабихом в аэропорту. Первый день я гуляла, объедалась шакшукой с свежеиспеченной халой, любовалась людьми, дышала морским воздухом, попробовала местный signature энергетик XL (ну такое) и фотографировала все, что фотографируется.

Про каблуки и русских женщин

(архивный, но любимый текст)

Часто читаю, мол, если ты в Германии видишь девушку на каблуках — точно из России / Беларуси / Украины / Польши, потому что немки каблуки не носят. Пару раз ко мне даже приходили в комментарии с восклицаниями «сколько ты уже живешь в Германии, а все еще носишь каблуки, сразу видно, что ты неместная, переходи на кроссовки / биркенштоки / иглу моего одобрения».

Что я имею сказать.

Во-первых, никогда не устану цитировать своего любимого папу: «советы хороши, когда их просят».

Во-вторых, четыре пары биркенштоков (открытые, закрытые, на меху и моя любимая пара «надо-выкинуть-но-жаба-душит») аккуратно лежат в углу и ждут своего часа. Рядом валяются ботинки для хайкинга на случай, если в Мюнхене мой молодой человек позовет бродить по горам — вообще именно так проходят мюнхенские свидания, имейте в виду, никаких секси-баварцев в кожаных штанах.

В-третьих, каблуки — отличный способ влиться в коллектив. Когда я вышла на свою первую работу, и вышла туда на каблуках, мой начальник Мальте сначала усиленно тер очки, потом активно посылал второму коллеге невербальные сигналы «что-у-нее-на-ногах-она-же-упадет-а-нас-засудят», в итоге все же собрался с духом и предложил везде ходить со мной за руку — «на всякий случай». С Мальте мы дружим до сих пор, если что. Год назад он открыл в себе drag queen — и теперь на каблуках мы ходим вдвоем.

В-четверых, каблук — идеальный инструмент для свиданий (а мир берлинского дейтинга, как вы знаете, беспощаден). Его можно сломать и элегантно упасть в объятия ухажера. Его можно вонзить, если ухажер слишком активно инициирует объятия.

Но если серьезно — в Берлинe просто всем абсолютно все равно.

Все равно, вышла ты замуж к 30 или нет, все равно, купила ли квартиру / машину, все равно, где ты работаешь и работаешь ли вообще. Все равно, ходишь ли ты в рубище или в баленсиаге (что визуально суть одно и то же). И на обувь твою тоже все равно.

Я не скрываю, что моя любовь к туфлям безгранична, и да, я как Кэрри вполне рискую закончить свою жизнь в обувных коробках.

Но кто не рискует — в биркенштоках.

Про сладкий бубалех

В свои тридцать с хвостиком я отчетливо поняла, что жизнь — не сладкий бубалех.

Приходится теряться на дальних дистанциях,
Пароходы, авиация, вокзалы, станции,
И не до танцев нам.

В двадцать лет я мечтала всегда жить с мамой — в тридцать я обнаружила, что уже не помню ни ее голос, ни запах, ни касаний рук.

В двадцать лет я мечтала, что вырасту и стану красоткой — в тридцать со мной идут довеском лишние восемь килограмм, четыре шрама от операций, первые морщинки и бедра, которые я никак не могу полюбить.

В двадцать лет я мечтала, что уже вот-вот, вот сейчас я создам ту самую счастливую семью из рекламы «Фруктового сада», с непременными двумя карапузами — в тридцать я узнала, что с моим диагнозом ничего этого может и не случиться.

В двадцать лет я мечтала, что буду каждый месяц гонять в командировки в Германию — в тридцать я узнала, что эмиграция бывает вынужденной. И очень сложной.

В двадцать лет я (сама того не осознавая) мечтала о сладком бубалехе — и не знала, что сладким бубалехом жизнь быть не обязана. Что она может быть кока-колой, кефиром, ряженкой с пенкой, гранатовым соком, черным кофе, зеленым чаем, рейнским рислингом, дедушкиным самогоном, настойкой боярышника, персиковыми нектаром, старбаковским фраппе — вообще любым напитком.

В свои тридцать с хвостиком я отчетливо поняла, что не напиток определяет твою жизнь — не важно, какой еврейский супергерой его пьет — а ты. Я осознала, как много могу сама. Могу сама пить, что хочу, сладкое и горькое, могу строить бизнес, пробивать стены, переезжать, могу снимать квартиры, запускать проекты, замораживать яйцеклетки, руководить командой.

А еще я узнала, как много могут люди вокруг меня. Могут дружить через тысячи километров так истово, как бы будто этих километров и нет. Могут ежедневно приезжать в больницу с домашними бульонами. Могут делать эмиграцию домом. Могут защищать и оберегать. Я узнала, что меня могут очень-очень сильно любить, каждый день и всю жизнь — на миллионы квадроджоулей.

И да, я иногда скучаю по той двадцатилетней sweet-bubbele-girl. Но сама пью уже совсем другие коктейли — и оказывается, они ничуть не хуже.