Александра Áрест

Про личное и публичное

Когда ты ведешь личный блог — очень сложно отделять себя от контента.

Но я осознанно приняла решение писать о личном, потому что если мой опыт поддержит хотя бы одного человека — значит, я пишу об этом не зря.

Только что я вышла от врача — с новостями «не очень». Если коротко: все то лечение, которое я проходила последние пять лет, две операции, бесчисленные круги гормональных терапий, таблетки, уколы, ежемесячные походы к врачам — все это не привело ни к чему. Выздоровления не будет.

Почему я решила написать об этом? Мы редко задумываемся, что каждый из нас ведет свою войну — о которой другие даже не догадываются.

Я вот часто недовольна собой. Я вижу новые каналы про Берлин, выдающие дикое количество контента — и ругаю себя, что я хуже.

Я вижу школы, успешнее моей. И снова ругаю себя — что делаю недостаточно.

Вижу людей, кто написал книгу — а я все еще нет.

Но я не знаю, какую войну ведут они — а они не знают, что за бои рвут меня изнутри на части.

Поэтому я учусь не ругать себя — а жалеть и сострадать. Учусь еле-еле, это первая в моей жизни учеба, которая дается так тяжело.

И если вам тоже кажется, что вы недостаточны, что кто-то выше, умнее, успешнее — подумайте о себе. О том, что проживаете вы — о чем другие даже не догадываются.

Вы — очень сильные.

Хочется верить, что я тоже.

Про хейт, херню — и любовь

Сегодня я хотела написать пост про год школы — что получилось, что нет, сколько слез было выплакано, сколько счастья было испытано.

Но так получилось, что в последнюю неделю на меня много навалилось.

Навалилось много работы — а еще почему-то именно на этой неделе навалилось много хейта. В итоге я узнала, что не так пишу, не то пишу, не с той интонацией говорю. Не так выгляжу, не так жестикулирую. Не так веду бизнес, не те предлагаю продукты. Узнала, что переехав сама, облажалась, потому что замуж надо было выходить. Узнала, что вкладывая всю себя в блог, школу, арт-завтраки, съемки YouTube — кто-то все равно будет писать, что я занимаюсь херней, причем херней бездарной.

Но еще я в очередной раз уверовала в ту единственную веру, которую я практикую: любви больше, чем ненависти.

Мои подруги, мои бывшие коллеги, девушки, с кем мы даже не знакомы, отсыпали мне такое щедрое количество поддержки, что я даже немножко утонула в ней.

Потому что очень важно знать, что вокруг тебя есть любовь. Потому что только так можно взращивать её внутри — и вкладывать в то, что ты делаешь.

Про Пасху, глазурь и яичные битвы

...всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за все благодарите. (1 Фес. 5:16-18)

Мама никогда не пекла куличи. Куличи пекла бабушка, пекла много, по десять штук за раз. Мама — никогда.

Но у нас были других пасхальные традиции. Накануне Пасхи мы обязательно все вместе красили яйца. Красили луковой шелухой, которую копили весь год в нижнем ящике тумбы. Маленькая я искреннее недоумевала, зачем мы красим белые яйца в коричнево-охровый цвет, когда курицы все сделали за нас и можно купить сразу коричневые яйца. Мама мои аргументы не принимала — мы красили так, как красила её мама, мама её мамы и так далее, пока не потеряется последняя ветвь генеалогического древа Точилиных.

Потом шла ненавидимая мной творожная пасха. Уже в три года я открыто объявила бунт против молочного диктата, при попытках накормить меня творогом, он летел по всей кухне, долетая иногда — аж до коридора. В детском саду меня однажды попытались накормить молочным вермишелевым супом — сказали, пока не съем из-за стола не выйду. Я просидела весь день. Для творожной пасхи исключений делать я не собиралась и демонстративно зажимала нос, когда мама её готовила — доставала старую деревянную складную формочку с буквами ХВ, раскладывала из нее пирамидку, начиняла творог изюмом и месила мягкую белую массу.

Куличи мы покупали в кулинарии «Молдавия» рядом с домом — они всегда были чуть резиновые, с миллиметром сахарной глазури и обсыпкой из разноцветных маленьких цилиндриков, которые я, когда у меня началась биология в школе, называла исключительно палочками Коха. Толщина глазури, точнее, отсутствие таковой, печалили меня очень сильно, и я мечтала поскорее вырасти и напокупать себе куличей, чтобы только глазурь — никакого теста.

Пасхальное утро начиналась всегда с ритуального «христосвоксресевоистинувоскресе», хотя никто в нашей семье не был особо религиозным, у мамы была в институте пятерка по научному атеизму, а папа писал кандидатскую, где роль создателя всего отводилась тектоническим движениям горных пород. За набором многочисленных непроизносимых для меня «р» шло главное событие утра — битва яиц. Папа в этот момент улыбался, хитро щурился, обхватывал охровое яйцо всей ладонью так, что еле-еле выступал один только кончик. Мы с братом битву проигрывали, проигрывали с треском и хрустом, мама бросала укоризненный взгляд на папу, призывающий поддаться. Но папа не признавал яичных поражений.

Когда мамы не стало, Пасха поблекла. «Жизнь будущего века» кажется слишком очевидным и обидным обманом, когда смерть случается так близко. Мы не красили яйца, куличи покупали в ближайшем супермаркете или не покупали вовсе, папа больше не улыбался, от его прищура остались только глубокие морщины вокруг глаз.

Потом я уехала — и встречала Пасхи одна. Покупала куличи в Вене, Берлине, Франкфурте, надеясь, что пятьсот грамм дрожжевого теста вернут мне детство, мамины руки и папины глаза. Не получалось.

В этом году я купила кулич (после тщетных попыток испечь) — он не был похож на кулич из детства, но зато в нем было слой глазури в два пальца толщиной, которую я безнаказанно съела в одиночку. Покрасила яйца сразу двумя видами шелухи, навела красоту на столе. Но главное — в этом году напротив меня был человек, который хитро прищуривался, обхватывал крепко яйцо и выигрывал яичную битву. Потому что оказалось: дело не в пасхе, не в шелухе и не в куличах.

Все дело в глазах напротив. И совсем немного — в толщине глазури.

Про брекеты, бедра и большую любовь

Первый раз приступ непринятия себя у меня случился в 2018 году — когда я поставила брекеты. С зарплатой в пятьдесят тысяч-до-вычета-какого-то-там-налога позволить себе модные прозрачные штуки я не могла, поэтому поставила самые обычные железные скобы, чей металический блеск был виден примерно за десять километров.

Два месяца я не улыбалась. Вообще. Отказывалась смотреться в зеркало, отказывалась ходить на свидания, в какой-то момент думала даже уволиться работы, потому что мне было стыдно туда ходить. Остановил меня только кредит на брекеты, который этими пятидесятью тысячами надо было гасить.

Потом был период относительной гармонии — до переезда в Берлин в 2021 году. Переезд, а потом переезд в Вену, а потом снова ре-переезд в Берлин обернулся семью лишними килограммами — и бедрами, которые стали проклятьем в тысячу раз бóльшим, чем были брекеты. Если брекеты можно было спрятать под «я-не-улыбаюсь-потому-что-вы-мне-не-нравитесь», то бедра ходили со мной везде и всегда, дубликатом нежеланного груза. Я перестала носить платья, покупала только оверсайз рубашки, толстовки и футболки — лишь бы спрятать все лишнее и ужасное. По крайней мере, свои бедра я видела так — лишними и ужасными.

В этой парадигме я существовала последние несколько лет.

До вчерашнего дня.

Вчера у меня случилась большая любовь — с собой.

Не знаю, по милости ли Божьей, папиными ли молитвами или просто потому что я неплохой человек — зимой меня нашла Полина. Она предложила сделать красивую весеннюю фото-историю, а я ответила (цитата):

Надеюсь, я успею похудеть.

Похудеть я не успела. Но Полина написала снова, я почему-то согласилась, понадеявшись, что мои бедра магическим образом испарятся ко дню Х.

Бедра не испарились, случилось другое — я вдруг перестала их ненавидеть (и себя заодно).

У меня никогда не было опыта съемок в студии, и мне всегда казалось, что такие съемки — для очень красивых девчонок, к которым я не отношусь. Спойлер: это не так.

Утром Полина привезла в студию пачку круассанов (а от них я даже на диете не отказываюсь). Потом Вика трепетно собрала меня на съемку — накрасила, уложила и засыпала комплиментами мои волосы и ресницы. Потом Ира вывесила целый рейл с одеждой, которая сама по себе была комплиментом, потому что мои ноги начали казаться длиннее, а глаза — ярче.

А потом — случилась большая любовь. Случилась благодаря трем необыкновенным женщинам.

Потому что от ненависти к брекетам и бедрам до любви к себе один шаг. И еще — как оказалось — один щёлк фотокамеры.

Про потертый диван, «Друзей» и горчицу

В университете я впервые посмотрела сериал «Друзья». Из всего сериала меня больше всего потрясло кафе — то самое кафе, где Рейчел варила отвратительный кофе, с потертыми диванами и разношерстными стульями.

Я росла в самом обычном районе: хрущевки-хрущевки-хрущевки, детская поликлиника, кинотеатр «Родина» (и любимый папин анекдот «у «Родины» сходите?»), рынок, кулинария «Молдавия». Из ресторанов — два кафе на рынке, с клеенками и чаем из термоса. Одно — с самсой и узбекским пловом, другое — старообрядческая трапезная. Ни там, ни там не варили кофе, не пели про smelly cat и если собирались компаниями, то точно не такими, куда мне хотелось попасть.

А в «Друзьях» было кафе мечты, куда я хотела попасть. Чтобы можно было прийти во флисовой клетчатой пижамке, шаркая домашними кроксами. Чтобы бариста говорил «тебе как всегда?» Чтобы был свой потертый (или не очень) диван. Чтобы было ощущение — ты здесь дома.

Университет я закончила десять лет назад — и бóльшую часть этого времени я прожила в своем районе: хрущевки-хрущевки-хрущевки. В какой-то момент у меня появились деньги, чтобы позволить себе завтракать не дома (в университете это тоже было несбыточной мечтой). Я завтракала в очень классных кафе, очень классной едой, пила хороший кофе. Но позволить себе завтракать там каждый день я не могла — количество появившихся денег все равно было довольно ограниченным.

Прошло десять лет — и этот пост я набираю с дивана. Он обит изумрудным бархатом, с черными блестящими подлокотниками — и в самом-самом дальнем углу есть небольшая потертость. Она почти незаметна глазу, это даже не потертость, а банальный производственный брак. Но я эту потертость очень люблю. И диван. Потому что этот диван стоит в кафе. В доме, в котором я теперь живу. В городе, куда я переехала исполнять свои мечты.

Я сижу в домашних замшевых биркенштоках, любимой толстовке Milfs и с дурацким пучком на голове, отчаянно пытаясь вспомнить, расчесывалась я сегодня или нет.

У меня на тарелке — сердечко из горчицы. Его нарисовал для меня бариста, который упорно называет меня «Заша», хотя я так же упорно пыталась объяснить ему особенности произношения моего имени в изначальном варианте. Еще он делает, честно говоря, просто отвратительный кофе.

Но это мой бариста. В моем кафе. И он, горчица и изумрудный диван — составляющие моей мечты. В которой я проснулась сегодня утром. Однажды, десять лет спустя.

Про потерянный паспорт, подворотони и школьных учительниц

Делюсь историей моего друга — с хорошим концом ☺️
(в моей авторской интерпретации)

⚫️⚫️⚫️
Прилетаю в аэропорт Франкфурта. Сажусь в поезд до Дюссельдорфа, там пересаживаюсь на S-Bahn до Вупперталя.

И только на вокзале Вупперталя осознаю, что забыл рюкзак — в поезде до Дюссельдорфа. Не просто рюкзак — а рюкзак с документами, айпадом, ключами от дома. И паспортом.

Пытаюсь не паниковать и мыслить логически. Нахожу по номеру поезда, что у него конечная не Гамбург, Берлин или Мюнхен, а всего лишь Эссен. Проверяю AirTag — вижу, что рюкзак на вокзале Эссена.

Звоню в Deutsche Bahn. Пытаться не паниковать получается все хуже, голос дрожит. Там меня переводят на службу находок. По десятому кругу слушаю очередной монофонический ремикс Моцарта. Наконец, на том конце трубки вместо седовласых кудрявых композиторов появляется живой человек — и принимает мое заявление. «Вам надо поехать бюро находок. Единственное, — предупреждают меня, — оно работает до 12:00».

На часах 11:15.

Залетаю домой, пугая детей отдышкой и округлившимися глазами, хриплю: «где запасные ключи»? (основные где? в рюкзаке, конечно!). От моего хрипа дети пугаются моего еще больше, приносят ключи от машины, я их хватаю (ключи, не детей) и мчу в Эссен.

Умирающая батарейка AirTag показывает, что рюкзак ещё там.

Врываюсь вихрем в здание вокзала, бегу в DB Service Zentrum. Говорю, что потерял рюкзак в поезде час назад, рву волосы на себе, и чудо! «Да, — говорят мне, — к нам приносили десять минут назад рюкзак, он на стойке информации». Бегу к стойке, мне выносят рюкзак.

Но не мой.

Уже севшим голосом лепечу, располагают ли они иными рюкзаками. «Да, — говорят мне, — но это вам уже в бюро находок, у нас тут только свежачок самый, а за остальным — туда».

А там (куда они указали) — все перекопано. И никаких знаков бюро находок. Три раза три чрезвычайно милые сотрудницы отправляли меня в три разных места. Ни в одном из них находок не было.

В итоге обнаруживаю себя в подворотне за глухим забором. На заборе висит красноречивый красный кирпич и огромная табличка «ТУПИК». Для совсем туповатых внизу висит еще маленькая табличка «прохода нет». Но для пытливых умом сбоку висит листок А4 в файле с изображением зонтика, чемодана и вопросительного знака.

Обхожу забор, поднимаюсь: передо мной стеклянная дверь, за ней коридор. Пустой. Обклееный надписями «прохода нет». А я понял уже. Мне он не нужен. Мне нужно бюро.

Оглядываюсь по сторонам — никого нет. Ни единой души. Только угрожающие таблички.

Иду по коридору — и вдруг вижу свет в конце тоннеля. Ну или почти: статую потрескавшуюся дверь из ДСП с табличкой Fundbüro.

Робко стучу и еще более робко захожу. В центре комнаты сидит дама в черной роговой оправе, с выверенным взглядом школьной учительницы.

- Фамилия?

Называю фамилию и жду, что сейчас она отчитает меня за невыученные даты всех семилетних войн. Или они были столетними? Или были и те, и те? Дама прерывает мои размышления внезапно смягчившимся тоном:

- О, вот вас я и жду, у меня через пять минут обед.

Просит подтверждение личности, я свою личность подтверждаю, она берет формуляр с подробным описанием моих страданий и отдает рюкзак. Из меня потоком льются данки и данкешёны, двигаюсь к выходу, но тут меня останавливает голос, уже без мягкости — как будто мой факап с невыучеными семилетними войнами все-таки всплыл на поверхность.

- Вы забыли бланк на оплату. 5 евро за обработку кейса.

На часах 12:04, я счастливый и довольный стою в пустом коридоре под вокзалом Эссена.

Хэппи энд.

Вот только выбираясь из подворотни я отвлекся на очередную угрожающую табличку и подвернул ногу. Но с паспортом — даже как будто меньше болит.
⚫️⚫️⚫️

Про утро, Берлин и карасей

Пять утра.

Есть города, которые зовут встречать пять утра. В январе я была в Париже — и Париж звал. Парижские пять утра — это что-то про бессонную (и бесстыдную) накануне, стрелку на чулках, смазанную помаду, Монмартр, Модильяни и любовь. Про полнотелые ароматы вечной Шанель в воздухе, про запах сигарет, свободы и когда-жить-если-не-сейчас.

Раньше мне нравилось встречать пять утра в Москве. Московские пять утра — это безвременье. Единственный час, когда можно увидеть город, а не смог, дым, пробки и вечную ярмарку тщеславия, пронизывающую город насквозь, по кольцевой и радиальным. Это про высотки в тумане, спящий Ленинский и Арбат, одинокие троллейбусы и запах мокрого асфальта, который поливают даже в дождь. Про город для всех и для ни кого, про Юрия Долгорукого, почти девять веков назад все это затяевшего и про нас — по Булгакову, обыкновенных людей, испорченных разве что квартирным вопросом.

Пять утра в Берлине встретили меня истошным воплем очередного городского сумасшедшего, стоило мне ступить за порог своей квартиры, за которую я подумваю начать расплачиваться почками, потому что деньги скоро закончатся.

Сумасшедший орал истошно, старательно вытягивая «ууууууу» и немного уходя в фальцет. В общем, это был очень музыкально одаренный сумасшедший, и я бы даже оценил его ничем не прикрытый талант, если бы он не решил, что орать на одном месте недостаточно. А этого было явно недостаточно, поэтому он пошел за мной. Через минуту орать захотелось мне. Через две хотелось уже истошно вопить, старательно вытягивая «ууууууу». Через три уличный Паваротти очевидно понял, что я все-таки не Пласидо Доминго, и дуэта не выйдет — и ретировался в туман. Орать он, разумеется, не перестал.

Берлинские пять утра — это про темный плотный воздух, рассекаемый редкими всполохами фар. Про запах травки, разлитого на остановке пива, про агрессивных пикирующих голубей и подозрительное шуршание в кустах: крысы? лисы? сбежавшие с Берлинале киноактрисы?

Берлин просыпался — но очень медленно. Из десятка домов на моей улице окна горели в двух или трех квартирах. Что тоже вполне логично, потому что степенным обитателям моего степенного района не интересно ни парижское распутство, ни московское неверслип. Потому что они нормальные. Они спят в пять утра. Ненормальная в этом городе только я, в пять утра совершающая легкий утренний моцион с двумя чемоданами на вокзал. И Паваротти.

Разбудив всех, кого я могла, стуком семи с половиной колес (половина колеса погнулась в пути), отморозив пальцы, уши, нос, я дошла до вокзала. И тут у меня внезапно случился приступ нежности к Берлину: да, он не пахнет как витрина парфюмерного магазина (разве что это очень плохой магазин с палеными духами на разлив). Да, он ночами спит, и спит крепко, и днем тоже иногда спит, а еще ворчит, бузит, редко тебе радуется — но еще он тебя всегда понимает, принимает, не важно, кто ты, что ты и зачем ты.

Растрогавшись от собственных мыслей, я уже была готова пустить скупую солоноватую слезу, как в метре от меня мужчина на всю улицу медленно и четко произнес:

«Ебаный карась».

Потому что пять утра в Берлине — это не про поэзию и слезы. Пять утра в Берлине — это про карасей. И Паваротти.

Про мерседесы, мудаков и лимонад

Всю неделю я лежала дома с жутким гастритом. Максимум, на что меня хватало, — выползти на кухню, поклевать гречку, закинуться порцией таблеток и отползти в спальню скулить под одеялом.

Сегодня утром меня отпустило — не до конца, но уровень скуления опустился до приемлемых децибел.

Я торжественно распахнула шторы, улыбнулась серому берлинскому небу и очередной стройке во дворе, бодро съела кашу на завтрак и начала собираться на встречу с подругой. После недели во флисовых штанишках, на встречу я планировала явиться неприлично красивой. Я уложила волосы в сложносочиненные локоны, распаковала помаду, привезенную из Парижа, надела любимое кольцо с белой эмалью и маленьким рубиновым камушкам посередине, которое прямиком из Грузии привезла мамина любимая подруга. Я выглядела хорошо. Очень хорошо.

И вот, хорошо выглядящая я вышла в хорошо выглядящую улицу, села в не очно хорошо выглядящее метро, вышла из него — и до места встречи оставалось десять метров, один пешеходный переход.

Я встала у светофора, и уже издалека увидела черный мерседес-кабриолет. «Кто водит открытый кабриолет в январе», — успела подумать я перед тем, как он дал по газам.

Дальше осмыслить происходящее я уже не успела. Мерседес промчался со скоростью хорошо за сотку, окатив меня из лужи, которая даже в геометрии Лобачевского не могла соприкоснуться со мной в этой Вселенной.

Он окатил меня всю. Настолько, что вода попала в уши, в нос, полностью залила очки. Мои сложносочиненные локоны моментально повисли простыми сосулями, парижская помада ретировалась, моя новенькая белая шапка с красной вышитой буковкой А превратилась в унылую серую берлинскую бини.

А кафе вот, через десять метров. А я мокрая как речная выдра — и такая же злая.

Сначала я подумала, что надо было сфотографировать его номер (спойлер: нереально, я даже не успела сказать «ну мудак»). Потом подумала, что с номером все равно бы я ничего не сделала — не идти же в полицию предъявлять свои мокрые кудри. Потом я очень сильно расстроилась — настолько, что начала шмыгать носом, активно повышая процент влажности своего организма. А потом подумала — что ничего я с этим сделать не могу. Как говорил классик: ни-ху-я.

Потому что в жизни происходит точно так же. Ты можешь быть неприлично красивым, успешным, классным — но ты не можешь контролировать мудаков на мерседесах, которые эти старания обнулят одним проездом.

Что ты можешь — это познать дзен, сделать заговор на понос и принять существование мерседесов и мудаков в этой Вселенной.

А еще превратить все это в контент: как с лимонами и лимонадом.

Жалко только локоны — они правда были неприлично красивыми.

Про потерянный паспорт (снова), писательство и победу

В этом году я очень, вот прям очень-очень, очень-очень-очень хочу собрать свои рассказы, и если вдруг найдется издательство — выпустить книгу.

Пока я активно борюсь с синдромом самозванца: веду этот канал — где меня читают (надеюсь), а еще иногда участвую в литературных конкурсах.

Вчера мне пришло письмо, что я попала в лонг-лист конкурса Creative Writing School — с рассказом о потерянном паспорте.

Стоило ли терять паспорт и неделю жить в кошмаре эмигранта ради победы? Пожалуй, нет. Но как говорит моя подруга: «любая история — потенциальный рассказ». Этим себя и утешаю.

***

Как я потеряла паспорт

Начну издалека: мой прекрасный и любимый папа всегда был непримиримым борцом с бардаком в моей жизни. В его комнате в хронологическом порядке стоят папочки со всеми документами, начиная от бирок из роддома и грамот по ИЗО, заканчивая инструкцией к недавно купленной мной стиральной машине. На каждой папочке — аккуратная подпись округлым папиным почерком: «Сашуля — 2001», «Сашуля — бытовая техника».

Весь мой подростковый возраст против этих папочек я бунтовала. Демонстративно на столе строила груду из бумаг, утверждая, что порядок — для посредственностей, а гении властвуют над хаосом. В двадцать лет я поняла, как папа был прав, и завела первую папочку. Укрепил меня в этой привычке переезд в Германию — с тех пор папочки стали системообразующим элементом каждой моей новой квартиры. Если раньше первой запускали в дом кошку, то я торжественно вносила стопку папочек — и самое почетное место в квартире всегда выделялось им. К тридцати годам я сформировалась как папочко-ответственный человек, четко усвоивший принцип: «без бумажки ты — какашка».

Я не теряла ничего.

До вчерашнего дня. Когда я потеряла паспорт.

Беды ничего не предвещало: светило солнце, пели птички, а я пошла на почту копировать документы для нового вида на жительство. Отдельно на бумажке составила список, сколько листов должно было в итоге получиться (документов было много).

В десять вечера я решила еще раз проверить все документы. Все копии на месте, я себя хвалю, но почему-то не вижу паспорта. К горлу подступает странная тошнота, сердце начинает биться на неприлично высоких скоростях, я в панике ищу паспорт по квартире. Паспорта нет. Перетряхиваю все, что можно перетряхнуть, проверяю самые невероятные места — вроде ящика с нижним бельем. Вдруг в угаре дня я решила спрятать паспорт от потенциальных взломщиков в кружевах и шелках? Паспорта нет. Кружева есть. Шелка есть. Паспорта нет. В этот момент четко осознаю, что в периметре квартиры его точно нет. Он где-то там — во внешнем, враждебном мире. А я тут — в откровенной заднице.

Гуглю, что делать в такой ситуации. Буквально в третьей ссылке мне советуют вернуть пропавшую вещь с помощью заговора — меня остановило только отсутствие медной подковы под рукой.

Дальше следует ночь эмигрантских кошмаров: мне снится, как меня депортируют в грузовом поезде, заваленном мешками пахучего лука, снится, как меня лишают паспорта навечно, снится, как единственно доступной мне страной остается Сомали.

Утро.

Бреду в полубреду в копировальный центр, встаю в очередь, в голове прокручивая заготовленную для сотрудника речь — с элементами драмы и трагедии. Открываю, на всякий случай, крышку ксерокса — и там он. Лежит. Родной. Дубликатом бесценного груза. Как я вчера его и оставила.

Мораль: берегите паспорта смолоду. И слушайте пап.

***

Иногда (очень редко) я пишу очень редкие стихи.

на Новый год загадать самое сокровенное,
самое важное, нужное, нежное
самое желанное желание во Вселенной
морозно-вьюжно-белоснежное.

загадать обрести смысл
и того,
с кем тебе хочется увидеть Париж,
Нью-Йорк, Рим,
твой любимый фильм,
проговорить сто часов,
не произнося никаких слов.

обрести того,
без кого теряется любой смысл,
без кого не стремится ввысь —
только вниз

без кого Париж не Париж,
Нью-Йорк не Нью-Йорк,
Рим не Рим,

и просто быть.
с ним.

загадать, зажмурив глаза,
чтобы навсегда вместе и никогда врозь,
прокричать желание в морозно-вьюжно-белоснежные небеса,

и оно обязательно сбудется.

у меня — сбылось.

Про утку, бабушку и карму

У меня был план на Рождество — красивая, нарядная, нафаршированная ароматными яблоками рождественская уточка. Конечно же, я не подумала купить её заранее, видимо, надеясь, что подстрелю её в районе Николаузее.

Вчера я работала весь день и добралась до ближайшего супермаркета только в десятом часу. Lidl встретил меня обманчиво полным полками. Я набрала апельсинов, яблок, картошки для запекания. Взяла пачку сахара, клюкву, баночку мёда, лавровый лист, пару палочек корицы. Полки с глинтвейном были уже не так полны, но пару бутылок я успела схватить.

И вот, я подхожу к холодильнику с птицей. За мной туда же семенит бабушка — божий Löwenzahn. Но её взгляд был устремлён к распродаже ребрышек, поэтому не обращаю на нее внимания.

В холодильнике — утка. Одна. Одна единственная утка. Куры есть. Индюшачьи голени. Даже перепёлки. А утка одна.

Но утка очень большая, почти пять килограммов. И я начинаю размышлять: а зачем на двоих пять килограмм утки? С другой стороны — а если у этой конкретной утки очень тяжёлая кость? И вообще тяжёлая жизнь? А теперь она вот лежит одинокой в холодильнике и пролежит всё Рождество?

И это становится фатальной ошибкой — бабушка-Löwenzahn очевидно разочаровывается в ребрышках и хватает утку. Мою утку, понимаете? Утку, чью жизнь я уже прокрутила в голове и посочувствовала её борьбе с широкой костью и непростой судьбой.

Я решаю всё-таки уточнить у бабули прозрачность её намерений:

— Вы берете эту утку? Она довольно большая, oder?

Бабуля охотно вступает в диалог, подтверждает, что утку она именно берет, что да, тушка большая, но что поделать, если она последняя, а завтра Рождество, и к ней в гости придут внуки.

Прикидываю, настигнет ли меня кара небесная, если я просто вырву утку моего сердца и убегу с ней в закат. Потом думаю, насколько будет странно предложить утку поделить. Потом печально смотрю на корзину, с внезапно осиротевшими апельсинами, яблоками и картошкой. Потом вздыхаю и желаю бабушке счастливого Рождества.

Бабуля семенит в закат, а я выхожу из супермаркета, вдыхаю холодный дождливый берлинский воздух, в меня сразу же выдыхает облако травы проходящая компания подростков, почти сбивает с ног велосипедист, но я всё равно спокойна. Я представляю себе бабушку в окружении кучи внуков, бережно расставляющую морщинистой рукой на столе фамильный хрусталь. В духовке шкворчит ароматная утка, в квартире пахнет ёлкой и благородной старостью, взрослые дети обсуждают работу и налоги (что им еще обсуждать, они же немцы), внуки болтают ногами и пытаются стащить конфеты вперед утки.

Всем тепло и хорошо. И моей утке тоже. В конце концов, у неё была непростая жизнь.