Александра Áрест

«Я справлюсь, мама»: книги, которые помогают пережить утрату

Собрала книги, которые поддержали в свое время меня — и которые мне советовали как еще одну опору в горевании.

⚪️ «Дочери без матерей» — Хоуп Эдельман
То, о чем уже я писала: эта книга — как большое сестринство. Как «ты не одна» через страницы. Как обещание, что даже если легче не будет, ты всегда можешь разделить эту боль и потому — вынести.

⚪️ «Я справлюсь, мама» — Оливия Поттс
История о любви, горе, надежде — и тортах. А еще о том, как пережить утрату, влюбиться и найти новый смысл в жизни, где мамы больше нет.

⚪️ «Мишель плачет в супермаркете» — Мишель Заунер
Еще одна книга о вкусе детства и маминой любви, которая никогда не перестает. Терапевтичный food-блог, он же одновременно память и любовь.

⚪️ «Поговорим об утрате. Тебе больно, и это нормально» — Меган Девайн
«Тебе больно, и это нормально» – это официальное разрешение чувствовать то, что ты чувствуешь, когда сталкиваешься с утратой.

⚪️ «Когда дыхание растворяется в воздухе» — Пол Каланити
Единственная книга Пола Калантити, известного нейрохирурга, которому в 36 лет диагностировали рак четвертой стадии. Здесь не только и не столько медицина, сколько размышления о жизни, смерти, любви и потере.

⚪️ «Шопенгауэр как лекарство» — Ирвин Ялом
История двух людей из психотерапевтической группы, один из которых учится жить, а другой — умирать.

⚪️ «Разлуки не будет. Как пережить смерть и страдания близких» — Фредерика де Грааф
Смерть, страдание, болезнь — как их вообще можно принять? Фредерика де Грааф много лет работает в Первом Московском хоспис и пишет о том, что проживает с пациентами и их близкими.

⚪️ «Про папу» — Максим Цхай
Дневник о том, каково это бросить привычную жизнь в Германии и вернуться в родной дом в Крыму ради отца — теряющего силы, память и себя, но одновременно такого близкого и родного.

⚪️ «Четыре минус три» — Барбара Пахль-Эберхарт
Книга о «нетрационном» горевании, о жизнелюбии вопреки всему, об опыте скорби, когда в один момент теряешь всю семью, и о проживании горе, которое никак не хочет кончаться.

Дочери без матерей / 2

⚪️⚪️⚪️

В этом новом начале была организация похорон, растерянные лица одноклассников, впервые столкнувшиеся со смертью, два часа поездки в микроавтобусе с гробом, кутьи на поминках.

В этом начале был потерянный от горя папа и маленький брат — которые оба требовали заботы. Заботы требовал дом, он требовал уборки, глажки, готовки еды. Заботы требовала я сама — у меня не осталось старших сестер, бабушек, теть, у которых я могла узнать: а как мне дальше быть девушкой, женщиной, матерью? Да, вокруг было мамины подруги, мои подруги — но никто из них (и слава богу) никогда не перематывал эту кассету. Поэтому в новом начале я оказалась одна.

Мамина смерть стала центральным событием моей жизни, основой моей личности, моим состоянием. Я стала сильнее, взрослее. Утрата ужесточила и одновременно освободила меня — я научилась принимать решения, которые раньше бы не осилила.

Но еще я на годы вперед потеряла способность строить близкие отношения с людьми. Много лет я не могла завести ни одной подруги — кроме тех, кто прошел со мной тот страшный год. Первая любовь растворилась в моей боли, а новые отношения либо не рождались вовсе, либо рождались очень не с теми — потому что привязанность стойко ассоциировалась (как у хрестоматийной собаки Павлова) с болью и потерей.

Я до сих пор не могу представить себя в роли матери. Я боюсь возраста, когда мамы не стало. Я ловлю паническую атаку всякий раз, когда у папы или брата случаются проблемы со здоровьем. Я осознаю смертность и конечность бытия — ярче, чем мне того хотелось бы.

В моей жизни есть место теплу и свету. Есть место маминым фотографиям, воспоминаниям, запаху ее духов Ив Роше, рецепту шарлотки — и ее любви, оберегающей меня до сих пор. Есть место близким людям, появившимся уже «после» и сумевшим не пораниться о мои нежеланные, непроизвольные шипы.

И эта книга — еще одна опора. Эта книга — как большое сестринство. Как «ты не одна» через страницы. Как обещание, что даже если легче не будет, ты всегда можешь разделить эту боль и потому — вынести.

Внутри меня пустота, которую ничто никогда не заполнит. Никто в этой жизни не будет любить так, как любила мама. Нет такой же чистой, безусловной и крепкой любви, как любовь матери. Никто не полюбит меня так, как любила мама.

Я знаю, что меня любят и будут любить. Сильно, преданно и верно. Но вот так — никогда.

⚪️⚪️⚪️

Дочери без матерей / 1

Я снова открываю и закрываю самую пронзительную книгу, которую я читала за этот год — «Дочери без матерей». Открываю — потому что она мне очень нужна. Закрываю — потому что мне очень больно.

Сейчас мне 38 лет, и хоть боль больше не наполняет каждую минуту моего дня, где-то в глубине души я постоянно скучаю и нуждаюсь в маме. Но иногда это чувство утраты выходит с такой интенсивной болью, что я сомневаюсь, смогу ли её вытерпеть.

⚪️⚪️⚪️

Когда умирала моя мама, я не знала ни о хосписах, ни о службах поддержки, ни об этой книге. Мне казалось, я была совсем одна. Ни у кого из моих подруг мамы не болели раком. Ни у кого из моих подруг мамы не умирали.

Десять лет назад я оказалась в ситуации, в которой не должна оказываться девочка-подросток. Я только-только поступила в МГУ — предмет моих мечтаний с девятого класса. Я нашла свою первую работу — настоящую, в большой компании, где у меня была именная корпоративная почта, страшный предмет моей гордости. У меня только-только случилась первая любовь — наивная, немножко нелепая, но по-настоящему теплая. И с этим всем набором я села за новогодний стол — с оливье в красивой хрустальной тарелке, папиным любимым сырным салатом, ужасным на вкус советским шампанским, которое мы неизменно покупали каждый год. Под бой курантов мы как обычно выпили два глотка, притворяясь, что нам очень вкусно, позвонили бабушке и разбежались по квартире доставать запрятанные подарки. Я очень гордилась своим подарком — большой фотокнигой наших семейных путешествий. Месяц я собирала фотографии, отцифровывая старые полароидные снимки и выбирая лучшие кадры с нашего новенького модного фотоаппарата. Книгу я торжественно вручила маме — а она вдруг расплакалась. Меня отвели в родительскую спальню, где мама сказала: «у меня рак, но доченька, мы будем бороться, тысячи людей побеждают рак, я тоже смогу».

Вот только дальше началась история не побед, а горьких поражений.

Я сижу у маминой кровати после химии — она не может ни говорить, ни вставать, только иногда жестом просит принести воды и направить на нее вентилятор, чтобы не было так удушливо жарко.

Я сижу с мамой возле кабинете онколога. Метастазы уже в печени, но стадия пока пограничная, между второй и третьей, и я цепляюсь за эти цифры, отказываясь читать карту дальше — про агрессивность опухоли и ее неоперабельность.

Я еду с мамой выбрать парик — волосы выпали почти сразу, но платки мама категорически не хотела признавать. А еще не хотела признавать, что болезнь одерживает вверх и поехала в свою последнюю поездку Германию, а потом в Австрию — поездку, которую я уже не успею добавить в фотокнигу.

Я научилась беззвучно рыдать, чтобы мама не слышала — эти рыдания оставляли потом тянущую боль в животе, но я очень боялась, каким-то суеверным страхом, принести в наш дом боль и горе. Мы все делали вид, что мы живем дальше нашу нормальную жизнь.

Осенью начался ад. Начали отказывать органы, сначала мама перестала вставать, потом садится, потом дышать.

В день накануне я сидела рядом с ней, зачем-то постоянно предлагая ей поесть — чтобы были силы, понимаешь, мама, тебе нужны силы. Она честно пыталась, несколько раз приходила в сознание, говорила, что любит меня. Вечером я уехала ночевать домой. Наварила бульона, разлила его по термосам и утром выехала обратно в больницу. В десяти минутах от дома позвонила сиделка со словами «Кати больше нет».

Пока мама болела я была уверена, что если она умрет — я умру вместе с ней. Просто перестану дышать — настолько сильная была наша связь. Но я не умерла — и не перестала. И жизнь не остановилась. Просто её как старую кассету зажевал магнитофон — и надо было вручную мотать на самое начало.

⚪️⚪️⚪️

Мое признание в любви выглядит так ♥️

Почему нелюбимая работа лучше любимой?

Когда я начинала Sascha & Deutsch, я была уверена — это оно.

Дело моей жизни.

Если не всей — то текущего отрезка.

Я была самым счастливым пирожочком на свете.

В любой новой компании, когда меня спрашивали о работе, я почти подскакивала на месте, широко распахивала глаза, набирала в легкие побольше воздуха — и потом час говорила о своей работе.

Как сильно-пресильно я её люблю.

Как сильно-пресильно я её обожаю.

Как я ей живу, дышу и горю.

И люди вокруг меня восхищались — как мне повезло. И я вместе с ними думала — как же мне повезло.

Одна моя знакомая, наоборот, упорно говорит, что ей не повезло.
Работа скучная, не особо нравится, счастья и радости не приносит.

Поэтому она начала ходить на танго. И еще на йогу. И регулярно ходит на концерты классической музыки. Еще она нашла классное женское коммьюнити — и тусуется с ними. По пятницам — по барам. По воскресеньям — на книжный клуб. В шесть вечера она закрывает ноутбук и до понедельника не вспоминает о работе.

Я не помню, когда последний раз была на концерте. Или в театре. Или на выставке.

Не помню, чтобы хотя бы день не заходила в рабочие чаты. Не редактировала очередной договор. Не видела ночные кошмары, что мы уходим в минус.

Не помню, когда ходила в бассейн, который я просто обожаю. Помню, когда ходила на танцы, которые обожаю еще больше — три месяца назад. Два раза.

Не помню, когда чему-то училась не для работы.

Не помню веселых вечеринок.

Не помню отпусков — дольше, чем на три дня.

Мне повезло встретить этим летом любимого человека, потому что на полноценный поиск и первые свидания не было ни сил, ни ресурсов.

Мне повезло с друзьями, которые в абсолютном принятии слушают все это время «я приеду, но минут на десять, а потом у меня созвон, а потом встреча, а потом у меня сядет голос, а потом — социальная батарейка».

Мне повезло, что я нашла чудесного онлайн-тренера и хотя бы два часа в неделю напоминаю своему телу о дарованных ему эволюцией мышц.

И мне казалось, что с работой — тоже повезло. Вот только у этого везения тоже есть обратная сторона. Довольно горькая и соленая — потому что этот пост я пишу расплатившись на ковре в небольшой лужице горько-соленых слез.

И да, иногда нелюбимая работа может оставлять сладкое послевкусие, а любимая работа — горчить.

Две Саши и один Вюрцбург

Часть 2: 2024 год

Я выхожу из поезда — выхожу как деловая женщина, с маком под мышкой и тремя часами созвонов за спиной. Я по-прежнему не понимаю, какого черта творится на вокзалах в Германии, существующих в режиме вечных строек — но понимаю очень много других вещей.

За десять лет я выучила немецкий. Выучила и начала преподавать. Помню свою первую студентку в том самом 2014 году — это была одноклассница брата, с которой я брала четыреста рублей за занятие. Потом у меня появилась студентка за восемьсот рублей — это казалось мне жутким успехом. Потом какое-то время я не преподавала, потом снова вернулась — вернулась не по большой любви, а от безысходности, выгорания от прошлой работы и непонимания, что делать дальше. Два года назад я набрала первых студентов — за 15 евро в час. Чтобы покрывать аренду я вела по семь, восемь уроков в день. И не брала выходные. А потом вернулась любовь — к немецкому и преподаванию. И плодом этой любви стала школа Sascha & Deutsch, где свою любовь распространяю не только я, а целых двенадцать преподавателей — на сотни студентов.

За десять лет я приняла Германию. У нас были совершенно разные периоды отношений — были периоды, когда я её ненавидела. Были периоды, когда она отвергла меня, играя роль одновременно газлайтера и абьюзера. Были периоды, когда с ней меня связывали теплые воспоминания. Были мрачные периоды, пронизанные болью. Этот год начался с моего громкого заявления, что с меня довольно, я устала, я ухожу — и ушла, точнее, уехала в Австрию. За полгода жизни в Вене я осознала — все эти периоды было нормальными периодами любых отношений, частью стандартного паттерна от отрицания к принятию. И летом я вернулась. И с тех пор принимаю как принимают любимого человека, иногда храпящего по ночам, иногда усталого, иногда злого, иногда ворчащего — но своего. Я открыла для себя многое и продолжаю открывать. И принимать.

За десять лет я распробовала вкус независимости — приятный, но все же он всегда немного горчит. Я еще два раза приезжала в Германию учиться — и каждый раз я знала, что если не выиграю грант, никуда не поеду. И я выигрывала. Я переезжала всегда одна — у меня не было человека, который поддержал бы меня морально, когда сил бороться с не какой бюрократией уже нет, или материально — когда мне элементарно не хватало денег на аренду. Я знала — у меня есть я, и это все, что у меня есть. Это здорово, но местами — очень тяжело. Но я очень хорошо помню, как я зашла пару дней назад в продуктовый и подумала — «я могу купить все, что я хочу. Вот прям все. Даже мясо».

Одновременно я старалась нарастить человеческую мышцу — и кажется, у меня это получилось. Десять лет назад все мои вчера проходили в студенческой общаге за просмотром «Друзей». Сейчас у меня распланировал каждый второй вечер, потому что здесь подруга позвала в гости, тут ребята празднуют день рождения, здесь другая подруга зовет на выставку, здесь я еду к друзьям, чтобы подарить их сыну книжку, где можно потрогать шерсть овечки и и кусочек резиновых сапог. А у меня появился целый блог, где тоже люди, живые и настоящие читают меня, узнать на улицах Берлина, приходят на встречи. А еще теперь я провожу арт-завтраки, читаю лекции и выступаю на конференциях, руковожу целым бизнесом — все то, во что та Саша десять лет назад вряд ли бы поверила.

За десять лет я выстроила много разных домов. Где-то у меня были квартиры, а где-то — всего лишь комнаты, как в далеком детстве, только без ночника в форме луны и наваристого бабушкина бульона. Я научилась укладывать жизнь в пару чемоданов и не жалеть о том, что в них не уложилось.

Это были сложные, важные и нужные мне десять лет — на протяжении которых мамы уже не было рядом. Но мне очень хочется верить, что она бы мной гордилась.

За эти десять лет я ни разу не приехала в Вюрцбург — и вот сейчас я стою на том же мосту, смотрю на ту же крепость, пью вино с тем же названием. Только я — уже другая.

И в этом есть, конечно, заслуга города с пряным названием. И мамина. И моя.

Две Саши и один Вюрцбург

Часть 1: 2014 год

Я приземляюсь в аэропорту Франкфурта — выхожу из самолета с кульком конфет «Трансаэро» и буквально начинаю рыдать. Потому что я ничего не понимаю — ни куда идти, ни что говорят люди вокруг, ни на черта я вообще здесь.

У меня ведь дома все было хорошо. Была своя комната с ночником в форме луны, большой деревянный рабочий стол, был наваристый бабушкин куриный бульон из фаянсовой посуды по выходным. У меня дома пахло шарлоткой и свежими цветами, которые папа приносил «своим девочкам». А еще у меня дома оставалась мама с третьей стадией — и двенадцатым курсом химиотерапии. А я в аэропорту Франкфурта. Одна. И шарлоткой здесь и близко не пахнет.

Я приехала учиться — впервые, так далеко и надолго уехав из дома. Впервые — в Германию. И следующий год город с пряным названием, город сказок, крепости и замка станет моим домом. В 2014 году я приехала в Вюрцбург.

Это был сложный, важный и нужный мне год.

Я открыла для себя Германию. Открыла неработающие по воскресеньям магазины. Открыла немецкий язык во всей его красоте, открыла диалекты — за весь год я так и не смогла до конца понять, что хочет от меня Hausmeister, и почему он упорно говорит со мной на Fränkisch, ведь я ничегошеньки не понимаю. Открыла налог на телевидение, открыла баварское пиво, открыла вегетарианство, открыла спаржу, открыла сортировку мусора, открыла немецкую бюрократию. Открыла равноправие, открыла, что замужество не есть главная цель в жизни, а отсутствие или присутствие детей ничего не говорит о тебе как о женщине. Открыла много любви — к людям и к Германии.

С курсом евро в два раза ниже текущего учеба все равно пробивала большую дыру в бюджете семьи, где работает только один человек, а второй человек нуждается в дорогом лечении. Для визы посольство требовало счет с прожиточным минимум из расчета 600 евро в месяц — то есть чуть больше 7.000 евро на год. Папа занял у всех, у кого мог — и положил на счет эти деньги. И я экономила безбожно. Помню, буквально под окнами общежитие у меня был прекрасный супермаркет — с огромными рядами блестящих яблок, отборными ягодами, сверкающими полками, забитыми вкусностями. Но там был дорого. А в получасе езды на автобусе у меня был другой супермаркет — там не было вощеных яблок, не было красивых полок. Но там было дешево. И я ездила полчаса на автобусе, с сумками и авоськами, перевешивающими меня. Иногда ездила к закрытию, потому что тогда бесплатно отдавали товары, у которых истекал срок годности. Помню, за год всего пару раз взяла там мясо — потому что даже в дешевом супермаркете брать мясо было дорого.

За этот год я научилась жить и быть одна: научилась за полчаса сооружать обед из трех блюд (как дома), отглаживать стрелки на брюках, выводить невыводимые пятна, до блеска намывать окна, подшивать подол платья. Научилась выносить одиночество, не сбегать из него и не прятаться. Научилась обретать дом там, где я нахожусь. Обретать его в ежедневных разговорах. С мамой по скайпу, в десятках наших фотографий, которые я развесила над рабочим столом, в коллекции маленьких кактусов на окне, в воскресных поездках до ближайшей православной церкви.

Это был сложный, важный и нужный мне год — который очень хотела для меня мама. Она настаивала, чтобы я отправила заявку на обучение, она ходила со мной в паспортный стол и умоляла непреклонную паспортистку побыстрее оформить паспорт, иначе я не успевала на учебу. Она прилетала ко мне в перерывах между курсами химиотерапии. И она же очень просила, чтобы я осталась учиться там дальше — среди прекрасного пива, порядка и равноправия.

Я не осталась — потому что буквально за пару месяцев ремиссия превратилась в терминальную стадию. И я вернулась в Москву.

И больше никогда не возвращалась в Вюрцбург. Ровно до этой недели, когда я снова приехала в город с пряным названием. Город сказок, крепости и замка — который был моим домом десять лет назад.

Про парковочные места, страусов и бизнес

Несколько недель назад я села за руль — снова. И теперь я активный водитель: везде, где можно поехать, я еду, потому что машина — мой персональный вид медитации. Я включаю музыку — обязательно громко и обязательно плохую, вот прям плохую музыку, желательно еще и с плохим текстом, чтобы голова отключилась на второй рифме или её отсутствии.

Я нахожу идеальный угол сиденья — чтобы чуть откинуться назад, но не сильно, настраиваю руль, долго регулирую идеальную температуру, выстраиваю удобный маршрут — чтобы не много поворотов (я в них путаюсь), и съезды однозначные (в них я путаюсь еще больше).

Еду я тоже аккуратно — я не подрезаю, пропускаю новичков с испуганными глазами, минут по десять меняющих полосу, чья дрожь передается автомобилю, и вот мы уже дрожим всей полосой. Я терпелива, аккуратна и внимательна. Я знаю, что на дороге я не одна, поэтому успеваю периодически подумать и за соседнего водителя, а “du, Arschloch” применяю только за секунду до экстренного торможения.

Сегодня все начиналось именно так: идеальный угол, идеальная плохая музыка, идеальный маршрут почти без поворотов. Я вела аккуратно и внимательно, но на подъезде к дому осознала: возвращаться поздно — непростительная ошибка в моем районе.

Мест не было.

Совсем.

Никак: ни удобных, ни неудобных, ни вблизи дома, не в пяти километрах от него.

Точнее, одно было. И я почти вот-вот уже-уже начала заезжать в него, как навстречу выехал старый-старый мерседес моей соседки (молодой, кстати), и я отъехала, совсем чуть-чуть, чтобы её пропустить. За доли секунды, машина, ехавшая за ней, как молния Маккуин юркнула в почти-но-не-мой-слот — парень внутри еще вдогонку пожал плечами мол, в большом Берлине поворотниками не щелкают.

И я поехала наматывать круги. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Ничего. Ни местечка. Ни пол-местечка. Ни четвертинки.

В какой-то момент мне жутко захотелось стать водителем пассивным — и бросить машину там, где я была. Потому что мест нет. Нет, понимаете? Из воздуха их не сотворить. Соседи, эти места позанимавшие, наверняка уже видят десятый сон и раньше утра ни единой четвертинки не освободят.

А потом я подумала о своей школе. И поняла, что на этой неделе там происходило ровно то же самое.

Сначала я вот-вот уже-уже доверилась новому сотруднику. А он как у Высоцкого оказался «вдруг не друг и не враг, а — так». Оказалось, в чьих-то головах норма: выйти на работу, посмотреть как устроены все процессы — и скопировать к себе. Вот так. Вот такая норма.

Я начала искать решение. Искала и искала. Ничего. Ни проблеска. Ни просвета. Только обида и непонимание. И да, в какой-то момент мне жутко захотелось включить страус mode, засунуть голову в песок — аккуратно прикопав другие части тела.

Вот только закопав голову, можно сразу закапывать и школу. И бизнес. И вообще все. А я не хочу — поэтому я навернула еще пять кругов на машине. И нашла место. Не самое лучшее, не самое удобное, место, где надо было провернуть мерзкую параллельную парковку, которую я ненавижу. Но я его нашла.

И решение я тоже нашла.

А люди, которые пиздят парковочные места и идеи — они и есть страусы. Не летающие птицы. Совсем не летающие.

Про чувство дома, людей и любовь

Полгода назад я написала большой текст про чувство дома. Про то, как моя жизнь схлопнулась до размера двух чемоданов. Про то, как я завидую покупкам диванов. Про мечты обрести свой Шир.

Полгода назад я сидела в квартире в Вене — красивой, но чужой — и думала, окажусь ли я когда-то в квартире, где будет мой собственный пылесос. И кофемашина. Я сидела на пушистом ковре — тоже красивом, с маленькими красными ромбиками по периметру, но чужом — и плакала по кофемашине с капсулами Nespresso. Потому что одолев третий переезд в одного, я знала: лишние килограммы техники — непозволительная роскошь. Помню, как я покупала другу в Москве эти дурацкие капсулы и думала — а вот у него дома стоит кофемашина. А вот ему не надо никуда переезжать. И пылесос у него свой. И ковер — свой.

Полгода назад в моей квартире всегда был только один гость — потому что я знала в Вене только одного человека. Полгода назад в моем сердце была огромная-преогромная дыра — потому что вместо обещанного «долго и счастливо» я оказалась в своем другом тексте — про одиночество в эмиграции.

Сегодня я пишу новый текст — снова про чувство дома. Но еще — про людей и любовь.

Сегодня я пью кофе из той самой кофемашины — большой и тяжелой, к которой я сразу же накупила килограмм капсул, потому что я больше не пытаюсь упаковать жизнь в два чемодана. Рядом с кофемашиной стоит вафельница, смешной красный чайник, сотейник и казан для плова — потому что я перестала измерять свою жизнь чемоданами.

Сегодня я просыпаюсь в комнате, заставленной цветами. У меня все еще нет ваз — поэтому букеты распиханы по стаканчикам из Старбакса. Но это моя комната — на кровати застелен мой клетчатый пододеяльник, а сверху лежит мой колючий шерстяной плед.

Эти цветы принесли гости — десять человек, сидевшие на днях на моем ковре. Он не такой красивый, как венский, без ромбиков и повышенной пушистости — но он мой. И эти десять человек — мои. Вот Я., с каштановыми вьющимися волосами — в первые недели нашего знакомства я легла с жутким отравлением, и тогда Я. приезжала ко мне с супчиками и полной аптечкой. Вот Д., в рыжем парике со смешной фиолетовой розочкой (у нас была костюмированная вечерника) — первый бездомный месяц в Берлине я провела у нее на диване, где меня регулярно закармливали оладушками и поили турецким кофе по утрам. Вот Л. в пушистой белой шубе — которая примчалась ко мне в больницу сидеть и дуть на мой разрезанный к чертям собачьим палец, развлекать меня и потом отпаивала весь вечер вином. Вот К. и Д. в стильных рубашках в полоску, чья семья этим летом стала на одного стильного человека больше — в самые темные моменты этого года они подхватили меня, завлекли в самый лучший книжный клуб, напомнив, что в жизни есть еще очень много светлого.

Один букет принес особенный человек. В одиночестве в эмиграции моей самой яркой метафорой стал матрас — дешевый матрас, найденный по объявлению на соседней улице. Матрас, который стоил мне всех слез этого мира. Матрас, который я вечность тащила с этой улицы, надорвав все, что можно было надорвать. Матрас одиночества. А теперь вместо матраса — букет. Во-первых, он намного легче. Во-вторых, пахнет намного приятнее, чем матрас. В-третьих — это букет не-одиночества. Это букет заботы, тепла, нежности, поддержки. И любви.

Полгода назад я писала:

Не знаю, что создает дом — долгосрочная привязка к локации, партнер, дети, записанные в местную школу.

А сегодня я знаю — дом создают люди. И любовь. И немного — пушистый ковер. И кофемашина.

Про кровь, ножи и немецкий

Сегодня я порезала себе палец. Вернее, так: Я РАЗРЕЗАЛА К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ СЕБЕ ПАЛЕЦ.

Все начиналось довольно невинно. Очередной хейтер пришел с очередным хейтерским комментарием. На секунду я подумала расстроиться, но потом передумала, хейтер был беспощадно отправлен в хейтерский лимб, но осадочек остался.

Тогда я решила этот осадочек заесть. Поскольку питаться я пытаюсь правильно — заесть его я решила салатом. Но сила воли дала слабину — и я решила заправить салат жирной салатной заправкой. Видимо, в этот момент боги правильного питания во главе с Зевсом Спаржеежцом решили меня покарать. Или просто надо было открыть заправку ножницами, а не вскрывать направленным на себя тупым ножом. «Кто тут после этого тупой, женщина?» — мог бы спросить меня нож, но слава богу, ножи не разговаривают.

В общем, произошло непоправимое — нож вошел в подушечку моего пальца с явным стремлением сделать из одного пальца два. Кровеносная система маневр не оценила и начала выдавать литры крови — обильно сдобрив им салат (очень в стиле деревнегреческой мифологии, на самом деле), стол, пол, раковину, где я пыталась остановить кровь, белоснежное полотенце, зубную щетку, вторую зубную щетку.

Ни перекиси, ни бинтов у меня дома не было — зато было четкое ощущение приближающегося конца, еще более нелепого, чем смерть от рукколы и легкая грусть по непрожитым дням. Я уже даже присела на пол, чтобы удобнее было терять сознание — благо, в эфир ворвалась неожиданная помощь, палец был удаленно проинспектирован, был вынесен вердикт «это не вена, не сухожилие, потерять пять литров крови ты не можешь». «Ха-ха», — подумала я, — «тупой нож смог пропороть меня насквозь, так что в мире нет ничего невозможного». Пять раз я уточнила, точно ли я не умру, меня убедили, что нет — и я пошла в аптеку за чем-то кровоостанавливающим.

В аптеке мне досталась самая юная провизорша из всех, когда-либо встречавшихся на моем пути, белокурая нимфа с ангельским голосом и огромными голубыми глазами. А еще меня настиг паралич сознания. Потому что после слова Blutung (кровотечение) я собиралась добавить, мол «порезалась ножом». Вот только слово «порезалась» не прорезалось из глубин моего сознания. Искать в переводчике сил не было, поэтому я решила объяснить, как могу, и выдала «ну, я сделала кое-то очень плохое ножом». Уже на последнем слоге, вылетевшем из моего рта, я осознала, как странно это звучит — и попыталась добавить улыбку, которая после всей пережитой боли выглядела больше как ухмылка под звук «гыгыгы». Глаза провизорши начали медленно расширяться, но она собрала остатки милосердия и уточнила, много ли было крови. Чтобы разрядить обстановку я решила пошутить, мол целое ведро, думала, что умираю как гладиатор на арене (вот эту фразу на немецком мой мозг почему-то выдал без запинки). Размер голубых глаз достиг заложенного природой максимума, остатки милосердия сменил ужас и, переходя на нервный фальцет, она спросила, надо ли ПРЯМО СЕЙЧАС вызвать скорую, если была пережита такая кровопотеря. Шутку пришлось забрать обратно. Что мне дать от кровотечения она так и не разобралась, благо, бабулечка сзади меня в очереди быстро сориентировалась (а еще, кажется, она посмеялась над моей шуткой) — назвала конкретные виды повязок и бинтов, мне все выдали, пятнадцать евро были уплачены, палец перевязан, безвременная кончина отодвинута.

Мораль сего будоражащего кровь рассказа: заправляйте салаты оливковым маслом. И не делайте плохих вещей с ножом.

Про журналы, тахту и цветы

В детстве моя бабушка покупала журнал «Семь дней» — и там часто были интервью со звездами в их квартирах. Я читала их как завороженная — потому что в этих квартирах были столовые (против нашей трехметровой кухни), была красивая мебель, были картины, были одинаковые вилки — меня это потрясало чуть ли не больше всего, потому что у нас дома вилки иллюстрировали всю карту путешествий (и очевидно клептомании) нашей семьи, от санатория «Подлипки» до поезда Москва-Псков. В моем детстве мы вчетвером делили маленькую двушку, где моя тахта (интересно, кто-то сейчас вообще использует это слово) была горло отделена шкафом и поэтому считалась отдельной — третьей — комнатой.

Но мне очень хотелось — чтобы было как в журнале. Со столовой и одинаковыми вилками.

Сегодня (а еще вчера и позавчера) я проснулась в большой-большой квартире. Где есть и кухня, и столовая. С большими-большими окнами и высокими-высокими потолками. С диваном, который длиннее моей тахты ровно в три раза. С отдельной спальней — не за шкафом! С вилками из одного набора — а еще ложками и ножами.

Я проснулась здесь, потому что ровно месяц назад отдала очень крутую, уже даже немного эллипсовидную сумму за эту квартиру. Но я ни секунды не пожалела. Потому что тогда, 25 лет назад, мне очень хотелось просыпаться так. За это время я просыпалась на тахте, на раскладном диване, на кушетке, на раскладушке, просыпалась в коммуналке, в однушке, просыпалась в слезах, просыпалась с усталостью, потому что не высыпалась, просыпалась счастливой, а иногда несчастной. Но я знала — где-то меня ждёт та самая квартира с шуршащих страниц «Семи дней». И она дождалась.

А еще я всегда мечтала о красивых живых букетах на туалетном столике, чтобы аромат шел по всей квартире, обволакивая каждый квадратный метр, чтобы даже вилки пахли розами. И дождалась — но эта история уже из совсем другого журнала.

Напоследок решаю поплакать еще чуть-чуть перед выходом и ровно в момент, когда к слезам начал подмешиваться поток соплей, объявляют, что будет рейс замена — завтра в шесть утра.

А я не знаю — радует меня это или нет. То есть вроде как радует, ведь это значит — я все-таки полечу в отпуск. Но вроде как и не очень, потому что ночь мне предстоит не спать, неспешный кофе тоже можно забыть, все контроли и прочие радости придется проходить еще раз — и еще раз сидеть трястись, потому что ну невозможно доверять железной птице просто на том основании, что она делает «жу-жу-жу».

Сажусь в три часа ночи в такси и впервые в жизни сама завожу разговор с таксистом — рассказываю ему всю историю, в лицах и с подробностями, на словах «я рыдала» добавляю дрожь в голосе, таксист покорен и расстроган. Правда, вместо того чтобы смотреть на дорогу на скорость 120 км/час, он начинает гуглить табло вылета берлинского аэропорта, дабы убедить меня, что все по расписанию. В конце поездки он ненавязчиво просит мой номер телефона, «я так переживаю теперь за вас, Александра», в номере я отказываю, но заверяю, что его переживания приняты и завалидированы. Таксист заверяет, что я сегодня улечу — «он так чувствует», он постоянно возит пассажиров в аэропорт и может точно сказать — кто улетит, а кто нет. На прощание он еще раз пытается уточнить мой номер, снова останется без него, вздыхает и желает мне распрекраснейшего отпуска.

На контроле безопасности я забываю достать воду, милая женщина сотрудница, уточняет, хорошо ли я спала, я отвечаю, что вообще-то херово, и это уже вторая моя попытка улететь за 12 часов, она сочувствующе смотрит на меня, на мои круги под глазами, на мою наизнанку одетую футболку (это я обнаружила позже) и советует пить сегодня побольше жидкости. И отдает бутылку обратно.

Long story short: этот текст я отправляю уже из Хорватии. Значит, таксист и правда чувствует.