Александра Áрест

Про отпуск, слезы и таксиста-предсказателя

Итак, история про мой полет.

Перед тем, как перейти к истории, важно упомянуть две вещи. Первая — это мой первый полноценный отпуск за три года. ПЕРВЫЙ. Задуманный именно как отпуск, а не перемещение в другую локацию с рабочими задачами. Я даже не взяла с собой ноутбук — а я брала его в больницу, где на второй день, между мольбами вколоть мне еще кетанола и моментальным отказом моего организма его переварить, я уже цокала по клавиатуре в попытках решить очередной горящий вопрос. Короче, отпуск этот настоящий, важный и долгожданный.

Второй момент — я по-прежнему боюсь летать. Один раз поехав в Москву «по земле», проведя восемь часов на границе, успев поспать на всех вокзалах ближнего и дальнего зарубежья и сутки питаясь исключительно сникерсами, я подумала, что быстрые железные птицы, пускай они и парадоксальным образом не машут крыльями, а делают просто «жу-жу-жу» — не такая плохая идея. Но страхи полетов никуда не делся, он просто был безжалостно запихан мной в самые глубины подсознания, рядом с детским страхом случайно сказать матерное слово при родителях.

В общем, со всем этим багажом и без багажа физического (внимание, каламбур!) я приехала в аэропорт. Все было прекрасно продумано. Комфортный вылет в семь вечера, чтобы я могла выспаться, неспешно выпить стандартные три чашки кофе, поесть гречу с тефтельками на обед (да, я хозяюшка) и не спеша двинуть в аэропорт. В начале план действовал безукоризненно. Держа в голове школьные каникулы, я приехала сильно заранее. Буквально за пять минут прошла досмотр безопасности, купила мой любимую «золотую воду» в Duty Free и почти настроилась на полет. Первое уведомление в приложении: рейс задерживается на час, сори-нот-сори. Ладно, думаю я, выпью неспешную четвертую чашку кофе, продерусь еще через несколько глав сумасшедшие интересного, но очень витиевато написанного романа, подышу, поною друзьями, как не люблю летать. Дальше новости приходят только лучше: самолет ускорился, опоздание сократилось до получаса, солнце красиво заходит за горизонт, разбрасывая апельсиновые лучи, я уже предвкушаю осьминожку, которую съем сразу по прилету, запив минимум литром домашнего хорватского вина (все-таки перелет — это стресс!).

Объявляют посадку. Все выстраиваются в очередь, шутят между собой, улыбаются — сразу видно, что люди летят в отпуск. Проходим в самолет, занимаем свои места. Сидим. Ничего не происходит. Сидим еще. Внезапно нас просят покинуть самолет, мол экипаж недоукомплектован, нужно ждать, когда приедет еще человек. Выходим из самолета в зал ожидания. Улыбок и шуток становится в разы меньше. И дальше следующее объявление — «Дамы и господа, к сожалению, ваш рейс отменен». Молчание. Я пытаюсь осознать информацию и дождаться деталей. Но деталей нет. Люди начинают штурмовать стойку регистрации, персонал аэропорта предсказуемо ничего не знает. Паника и ярость нарастает, её физически начинаешь чувствовать в воздухе. Я отчаянно стараюсь не расплакаться — но у меня не получается. Слезы катятся из глаз, смешиваясь с водостойкой тушью, которая тоже меня подвела, они капают на новую футболку, купленную специально для отпуска, оставляя грязно серые разводы. Как прагматичный человек я плачу сразу по всем поводам: от разочарования и обиды, от сорвавшегося отпуска, от усталости, от переизбытка нервного напряжения. Пассажиров просят покинуть выход на посадку и обещают, что авиакомпания свяжется. Когда-нибудь. Начинаю искать билеты на завтра: 900€ с двумя пересадками, восемнадцать часов в пути (напоминаю, я собиралась в Хорватию, которая в полутора часах лета). Мысль посмотреть билеты в соседние города не пришла тогда в мою забитую горестями голову, поэтому я просто попрощалась с отпуском — и уже начала прикидывать, какую работу я буду работать вместо него.

Продолжение ⬇️⬇️⬇️

Про Берлин, июль и счастье

Этим июлем я ощутила абсолютное счастье. Ощутила его в очень конкретный момент, без пяти минут полдесятого на пути из магазина домой.

Во-первых, после шести месяцев зимовки (и немного весновки) в Вене просто прийти в магазин в девять, десять или даже одиннадцать — это уже половина счастья. Во-вторых, в магазине рядом с домом была обнаружена вся палитра немецкого пива, от темно-темных до светло-светлых и обратно. Честно: я очень по нему скучала. Не то чтобы в Вене было плохое пиво — но мне ближе пиво немецкое. Вообще удивительное осознание спустя четырех лет Hassliebe с Германией — мне ближе все немецкое. Точнее, берлинское (кроме пива, ибо берлинское пиво должно быть как можно дальше от всех, кто хоть чуть-чуть разбирается в хмелепродуктах). Берлинские улицы мне ближе. Люди берлинские. События берлинские. Берлинское все.

И вот, я шла по берлинскому тротуару в свою берлинскую квартиру — и была по-берлински очень счастлива. Счастлива запахом травы, который наступал на меня из темноты. Счастлива хохочущей девушкой в короткой бежевой юбке, которая издалека производила впечатление отсутствия таковой в принципе. Счастлива двумя встречными мужчинами, говорившим по-русски. Мужчины очень громко спорили, пойдет ли Гене светлая кепка, если его лицо чуть круглее, чем хотелось бы. Выглядели они как люди, толк в моде знающие: футболки, укороченные ровно настолько, чтобы слегка обнажить живот, который нависал над джинсовыми бриджами, в светлых кожаных мокасинах и с черными барсетками.

А я была счастлива даже ими. Я шла по берлинской улице, на которой теперь гордо живу, шла мимо Biergarten, шла мимо смешного жука Volkswagen, на котором уже лежало несколько предсентябрьских листов, шла мимо громкого смеха людей в этом Biergarten, мимо бликов фонарей на их лицах, шла мимо смешной вислоухой собаки, бежавшей мне навстречу, шла мимо трактора, потому что берлинская улица не может существовать без ремонта, шла мимо квартир без занавесок, чуть-чуть подглядывая в окна, где люди жили свою берлинскую жизнь.

Шла — и была очень счастлива.

Но в глубине души я знала, что я счастлива не потому, что в магазине обнаружилось столько разного пива. И не потому, что в этот магазин я могу пойти в девять, в десять, в одиннадцать. И не потому, что Biergarten задевает немецкие струны моей чуть-чуть уже немецкой души.

Все это казалось счастьем, потому что я была уже счастлива. Счастлива весь июль. Весь этот долгий и одновременно очень короткий берлинский июль — потому что в этом берлинском июле случилось кое-что очень большое, очень хорошее, очень светлое, счастья от которого хватит и на пиво, и на Biergarten, и на тракторы, и на квартиры. И на очень-очень много июлей вперед.

Про месячные

Сегодня утром мне показалось, что я умираю. Ничего критичного — так природа ежемесячно наказывает меня за приверженность к защищенному сексу, и еще раз подтверждает, что Бог — мужчина, иначе как объяснить, что страдают исключительно женщины.

Когда я училась в школе, произносить слово «месячные» и «менструация» считалось чем-то неприличным, и не дай бог кто-то увидит, как ты передаешь подруге прокладку. Их сворачивали в узкие-узкие трубочки и передавали под партой. До сих пор в квартире у родителей где-то валяется мой жестяной футляр для прокладок, ради которого мне пришлось купить дорогущий глянцевый журнал. На нем огромными буквами было написано always, и всем было вполне очевидно, что внутри — но главное, что прокладку (это слово нужно было произносить строго шепотом) никто не видел.

Я отменяла свидания из-за месячных, но придумывала сто разных причин, чтобы не называть это страшное слово. Пропускала университет или работу — но жаловалась просто на боли в животе. Представить, что я попрошу купить молодого человека прокладки (снова шепотом) я не могла в самом страшном сне.

Я выросла, переехала в Берлин, где о теле говорят много и открыто, стала увереннее и независимее, в моей новой квартире нет ни одного «футляра» для прокладок.

И вот, сегодня мне надо было ехать на встречу, а у меня начались *******.

Если бы у меня началась мигрень, я бы не задумываясь написала — «сори, внезапная мигрень, не приеду». Или если бы я отравилась. А здесь вроде как неловко.

Но на самом деле — ничего неловкого здесь нет. И слово «месячные», и сами менструальные боли должны быть нормализованы как любые другие боли. И если собеседник реагирует как тот парень из Твиттера, стыдивший девушку за месячные — проблема исключительно в собеседнике.

При этом синюю жидкость при рекламе прокладок впервые заменили красной только в 2017 году (а я напоминаю, что кровь красного цвета). Добавьте к этому хрестоматийную историю, когда учёные НАСА уточняли у американской астронавтки, хватит ли ей на неделю 100 тампонов (спойлер: хватит и ещё останется). И только в прошлом году ученые ВПЕРВЫЕ протестировали средства менструальной гигены с кровью, а не с водой и солевым раствором.

Сюда же относится вопрос с менструальными отпусками, которые по-прежнему являются привилегией и доступны женщинам всего в шести странах мира: Испании, Индонезии, Японии, Южной Корее, Вьетнаме и на Тайване. В шести. Напоминаю, что месячные идут у женщин во ВСЕХ странах мира.

Да, ситуация постепенно меняется. Некоторые компании сами предлагают сотрудницам menstrual leave. В некоторых школах в Германии в рамках пилотного проекта в туалетах кладут бесплатные средства гигиены, а в Шотландии право на бесплатные тампоны и прокладки узаконено (!!!) Period Products Act. Похожие инициативы существуют в Англии, Новой Зеландии и США — но пока не на законодательном уровне.

В берлинских кафе я тоже все чаще вижу коробочки с заботливо упакованными прокладками и тампонами — и это сразу +100 очков к рейтингу заведения.

Поэтому так важно об этом говорить и говорить открыто.

P.S. Человек, с кем я отменила встречу, очень корректно мне посочувствовал. И да, это был мужчина. И да, он не умер от слова «месячные».

Про финтифлюшки, бабушку и картонку

В детстве я обожала журнал Elle girl и рубрику, где людей останавливают на улице и спрашивают, что на них надето. Я срезала бирки с одежды, купленной на рынке (а там покупалось 99% одежды), чтобы если вдруг меня так остановят, небрежно бросить: «это винтаж».

Придумывала в голове какие-то образы, воровала у мамы вещи, получала за это, совершенствовала (читай: кромсала) мамины вещи, получала за это еще сильнее, но все равно не останавливалась. А бабушка ругала меня, что я постоянно думаю не о том. Мол вся эта мода и «твои финтифлюшки» — тлен, брен и недостойно мыслей умной девочки.

И очень-очень хотела, когда вырасту — попасть во Вселенную, где о моде думают и другие девочки. И это нормально. Где нормально тратить деньги на одежду, которая нравится — а не на ту, «которой сносу не будет» (снова цитата бабушки). Правда, почему-то мне тогда казалось, что попасть в эту Вселенную можно только найдя себя очень рич мэн — который меня в эту Вселенную проведет.

Прошло двадцать лет. Я пришла на свой первый показ Berlin Fashion Week. Вокруг люди в тех самых финтифлюшках, о которых мне не разрешали даже думать. Я тоже в них — и очень этим счастлива. Тем рич мэном оказалась я сама. И знаете — я ни о чем не жалею. Просто через двадцать долгих лет обнимаю ту Сашу на картонке на рынке. Потому что все у нас еще будет.

Знаете, что такое любовь?

Мой брат с женой сегодня должны были возвращаться из отпуска — но так и не написали нам, что сели в самолет.

А мы знаем, когда у них вылет, потому что у нас в семье принято отслеживать перемещения по миру друг друга, и накануне полета мы всегда кидаем в общий чат билеты.

Поэтому мы сразу же собрали ситуативный центр из меня, папы и родителей жены, сравнили данные аэропорта вылета и прилета, нашли рейс на flightradar и следим за ним в прямом эфире.

Недавно прочитала фразу, что самые близкие люди — это те, кому рука сама набирает «приземлился».

Их и надо беречь, потому что они — и есть любовь.

Про бизнес, психотерапию и Шварцнеггера

По жизни я всегда была очень нервной и местами меланхоличной особой. Я всегда проигрывала в голове худшие сценарии развития событий, а когда они действительно случались — выпадала надолго из привычного хода вещей.

Помню, когда меня бросила моя первая большая любовь — я сначала неделю пила дешевое вино (на оптовые объемы дорогого денег не было), а потом вообще упала в анорексию. И еще полгода из нее выходила. В общем я как истинная филологическая дева очень любила страдать. Я страдала с чувством, с толком, с расстановкой, страдала долго и мучительно.

Из этого страдания меня в разные моменты моей жизни выводили друзья, мужчины, психотерапевты, психиатры и антидепрессанты.

А потом я открыла свой бизнес. Где буквально на второй месяц я так накосячила с бухгалтерией, что уже гуглила, как правильно заходить в хату. А потом случился первый масштабный факап. А потом второй. А потом надо было открывать представительство в Европе. А оно не открывалось. А потом мне надо было решать вопрос с новой визой. А он не решался.

И на каждом этапе мне жутко хотелось упасть на самое дно ямы уныния — и никогда из нее не вылезать. Но в бизнесе так не работает. Точнее, работает — но один раз. В день закрытия твоего бизнеса.

Поэтому я просто херачила. Как Шварцнеггер в «Терминаторе». Вокруг огонь, взрывы и апокалипсис — а ты просто идешь. Тебе больно, и на секунды ты замираешь, чтобы прийти в себя после очередной бюрократической пули — но потом идешь дальше.

Этот сама-себе-киборг подход перекидывается на все сферы твоей жизни — время рыданий сокращается до минимума, скорость решения проблем увеличивается до максимума.

Потому что сказать «Hasta la vista, baby» я успею всегда. А пока херачу дальше.

Про аэропорт, самостоятельный чемодан и ссаное проклятье

Продолжаю коллекции зарисовок из транспортных узлов: писала про метро, про про автобусы, про поезда.

Сегодня я собрала бинго в аэропорту.

Началось все со стойки регистрации. Девочка, лет пяти, в футболке с пчелками, истошно вопила, что она не хочет в Эстонию. Спойлер: я летела не в Эстонию. И вся очередь летела не в Эстонию. Более того, мама девочки тоже убеждала дочь, что они летят не в Эстонию. Но девочка не сдавалась и настойчиво требовала отмены полета. В качестве аргумента она легла на пол. Не то чтобы и мне сильно хотелось лететь в Эстонию, но лежать на полу берлинского аэропорта, где кто-то пролил Club Matcha мерзкого недоканареечного цвета? Как будто бы Эстония не стоит такого протеста.

На стойке регистрации я по-прежнему думала об Эстонии (моя новая Римская империя), поэтому очевидно пропустила какой-то вопрос. Очнулась я только на фразе «Да? Чемодан поедет без вас дальше». Тут я немножко напрягалась. Во-первых, я только вчера купила в магазине новенький бирюзовый чемодан с многообещающей надпись Beverly Hills. Во-вторых, даже за такую цену я не была уверена в его способности к самостоятельным путешествиям. В-третьих, если меня бросит еще и чемодан, то клянусь, я уйду в запой/э или монастырь, план до конца я еще не продумала. Переспрашиваю, и оказывается, что мне не надо будет забирать багаж и заново его регистрировать. Успокаиваюсь, тайком посылаю чемодану воздушный поцелуй и иду на посадку.

На посадке моя вечная карма — опаздывающие бабушки. Они безошибочно вычисляют мое огромное сердце из толпы и пользуются моей добротой. Я таскаю их чемоданы, ищу их рейсы, выходы, пересадки, попутно пытаясь объяснить, что нет, если до вылета осталось двадцать минут, мы не пойдем в Duty Free на другом конце аэропорта покупать подарки внукам. Нет, внуки не умрут от огорчения. Да, они все равно будут вас дальше любить.

В этот раз карма настигла меня раньше — на контроле безопасности. Происходит это всегда, когда я самым позорным образом обнаруживаю владением русским. Как происходит у обычных людей: они кому-то звонят, говорят о погоде, и так люди вокруг понимают, что да, человек говорит по-русски. Я же записывала сообщение подруге, что он нервов я начинаю чаще бегать писать, и все это жутко бесит, потому что чем сильнее я нервничаю, тем чаще писаю, и это уже утомляет. А подруга близкая, поэтому сообщение я закончила фразой «что это за ссаное проклятье» — и естественно через секунду ко мне обратилась женщинам, причем самого интеллигентного вида. На шее у нее был повязан платок, ридикюль схлопывался с элегантным щелчком, в ушах — две аккуратные жемчужины, идеальный маникюр. И я — со своим ссаным проклятьем.

Продолжение следует.

«Не тяжело, просто приятно»

Вместо эпиграфа:

Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон.
(Рим.13:8)

Я люблю ловить случайные диалоги на улице. Обрывки фраз и чужих историй. Обычно ловятся они без контекста — тогда я додумываюсь историю, действующих лиц, дорисовываю в голове несуществующих любовниц (для большей драмы) или любящих мужей (если хочется happy end).

Сегодня я поймала буквально одну фразу. Но если бы Хемингуэй действительно однажды сел за рассказ, способный растрогать любого (вы же знаете, что он его не писал?) — ему бы даже не пришлось ничего додумывать.

Пожилая женщина, наверное, шестидесяти лет — возможно, чуть старше. У нее чуть-чуть растрепаны волосы, как после долгой дороги, чуть потертые туфли, аккуратно отпаренный воротничок. Вместо сумки — рюкзак, который умилительно висит не на спине, а на груди, с большим брелком в виде плюшевой лошади.

Рядом идет высокий мужчина, по возрасту с вероятностью девяносто девять процентов — сын, в льняном летнем костюме (который почему-то так любят мужчины средней полосы России), с двумя огромными пакетами в руках, из которых торчат то ли палки, то ли биты (надеюсь, что все-таки не биты).

Они идут какое-то время молча, я равняюсь с ними, обгоняю и слышу ту самую фразу.

— Спасибо, что встретил, сынок.
— Тебе тяжело было нести?
— Нет, не тяжело — просто приятно, что встретил.

Иногда (очень редко) я пишу стихи.

В оковах научного атеизма,
Веруя в незыблемую круглость Земли,
Объясняя все катастрофы и катаклизмы,
Простым «пока предсказать не смогли».

Запуская самолеты, космолеты и прочих,
Высаживая Армстронга на Луну,
Нам все равно иногда хочется — очень-очень,
Чтобы все было подвластно только Ему.

На высоте десяти тысяч метров над морем,
На высоте, где мы пока мало что можем,
Посмотри со мной в окно, мое безбожное горе.
На ту красоту, что делает этот мир — божьим.

Как сказать «я люблю тебя», не говоря «я люблю тебя».

• Вот твой чай.
• Не забудь надеть шапку.
• Я позвоню за тебя в банк.
• Я приготовила завтрак.
• Не вставай, я принесу.
• Напиши, как доедешь.

Все есть любовь, её так много в нас и вокруг. Главное — увидеть и не пропустить.

Я почистила мандарин 🍊

Про выбор кофе и мужчин

Всю жизнь я любила плохой кофе. Вот чтобы прям плохой, где-нибудь в пекарне за пару евро. Starbucks тоже очень любила. При слове specilaty плевалась и презрительно вскидывала свои соболиные брови вверх.

Потом в моей жизни появился некий мужчина, этот кофе очень любивший и понимавший. Сначала я еще сопротивлялась. Он рассказывал что-то про зерна и обжарку, а я жалобно дергала за рукав и ныла, тыкая в мой любимый зеленый логотип «старбаааааааааакс». Он рассказывал, что вот, здесь чувствуют нотки блюбери — а я негодовала, какого блю мы шли на другой конец города и что за обонятельные галлюцинации у него происходят.

А потом я полюбила. И мужчину, и кофе. Разница только в том, что кофе в итоге не повел себя как последний боб — и я осталась с ним. И пила с тех пор только хороший.

Вчера мы гуляли с подругой по Вене, и она спонтанно предложила зайти в Starbucks. «Почему бы и да», — подумала я. Зашла. Взяла классический американо. Прокляла на кассе капитализм и маркетинг, потому что за пять евро я могу три килограмма капусты купить. Она полезная, и от нее грудь растет. Видели ли вы грудь, выросшую от американо? То-то и оно.

В общем, сидим мы стильные-молодые-холостые со своими нарядными стаканчиками. Я делаю глоток — а он прям отвратительный. Не плохой — отвратительный. Как скрежет железа по стеклу — только в стакане. Но ведь пять евро! Как говорится, «за все что уплочено, должно быть проглочено».

И тут я вспоминаю того мужчину. В мире кофе он мог бы быть Starbucks — с красивым фасадом, популярный, с сиропами там разными. Но не на мой вкус.

Американо я оставила. Для этого мне понадобилось два глотка и минута размышлений.

Жаль, что с людьми это занимает намного дольше.

Про оперу, самокат и брецели

В воскресенье мы ходили на оперу Кирила Сереберенникова «Женитьба Фигаро».

И на этом я могла бы закончить свой рассказ. Но нет.

Каждый мой поход в оперу в Берлине начинается с головной боли — в чем идти? Это в Большой можно смело надевать на себя все золото, шелк и рубли, найденные дома. В Берлине все сложнее. Здесь нужно найти баланс между моей богемной идентичностью, требующей немедленно облачиться в корсет, и идентичностью берлинской, нашептывающей в ухо, что чистые джинсы без дырок — уже «про параде». В итоге я обычно иду как будто на созвон в зуме — вверху нарядно, внизу не очень. В этот раз выбор был сделан в пользу прозрачной блузки (чтобы будоражить оперных дедушек) и джинс интеллектуального синего цвета (чтобы очаровывать фанатов оперы помоложе). И да, про каблуки и русских женщин я писала уже большой текст, поэтому осталась верной себе и пошла на каблуках.

Моя прекрасная менеджерка Даша вызывает такси. «Комише опер?» — уточняю я. «Комише опер» утвердительно кивает Даша. Садимся в такси.

Таксист — мой любимый тип, который за двадцать минут дороги выкладывает всю свою жизнь. Даша по-немецки не говорит, поэтому получает право смотреть в окно и ловить последние лучи солнышка. А я остаюсь один на один с «какие неудобные стали развязки», «у меня у жены недавно украли велосипед» и «да, в нашем с вами возрасте какие лестницы, только лифты». Только я собираюсь возмутиться, что даже если я сегодня не выспалась, это не повод накидывать мне плюс тридцать — как таксист останавливается и говорит: «Приехали».

А мы не приехали. Мы вообще не там. Вообще не в опере. Таксист машет рукой, желает всех благ и укатывает. Даша проверяет — да, точка не та, почему она появилась в приложении, понять мы не можем. Времени до представления остается все меньше, новое такси обещает приехать через двенадцать минут.

И тут я вижу его. Самокат. Два. Окидываю Дашу взглядом — а она как знала и вышла в нормальной обуви. Окидываю взглядом себя и свои головокружительные каблуки — и начинаю уже сомневаться в гениальности своей идеи.

Но времени на раскачку нет. Мы берём самокаты и мчим в оперу. Ветер взбивает мою укладку в высокохудожественные колтуны, мозг пытается успокоить дрожащие коленки, что да, искусство иногда требует и таких жертв.

Приезжаем мы все равно с опозданием, нас подхватывают бабушки-контролерши и с причитаниями (то ли над нашим опозданием, то ли над моей прической) заводят в зал и сажают на свободные места — прямо возле сцены.

Сразу скажу для протокола: я не фанат оперы, поэтому главным событием первого акта для меня стало появление Никиты Кукушкина (пока писала текст, выяснила, что он иноагент, а кто вообще не иноагент?) — первые пять минут я пыталась разобраться, Кукушкин ли это или не Кукушкин, пока с первого ряда (или уже из оркестровой ямы) на меня не шикнули «Да, это Кукушкин, после спектакля приставайте к нему, хорошо?»

А я вообще не собиралась приставать к Никите Кукушкину, я его люблю безмолвно и безнадежно, и печалить ничем не планирую. Поэтому в антракте я решительно направилась в буфет загасить безответную любовь бокалом просекко — как вдруг Даша хватает меня за рукав моей прозрачной блузки, которая начинает расстегиваться на ходу, со словами «ТЫ ЭТО ВИДЕЛА?» А я не видела. И даже не знаю, что не видела. А вдруг там Никита Кукушкин проходил? Рука уже тянется расстегнуть оставшиеся пуговицы блузки (на всякий случай), как Даша говорит «В БУФЕТЕ ПРОДАЮТ БРЕЦЕЛИ». Мой взгляд потухает, пуговицы сами застегиваются обратно, я в очередной раз думаю, что как-то слишком интегрировалась — ибо «а какой буфет без брецелей?», и мы идем смотреть второй акт.

Опера хорошая, рекомендую. Только выходите заранее.

Про европейцев и туалеты системы «очко»

На днях я знакомилась с друзьями молодого человека моей подруги (да, вот такие запутанные родственные связи) — все они австрийцы, прям вот австрийцы-австрийцы, они даже абрикосы никогда Aprikosen не называют, только Marillen.

И вот, речь заходит о покупке недвижимости, ибо нам всем уже за тридцать и вроде как пора начинать жить эту взрослую жизнь. Сначала мы ужасаемся ценами на квартиры в Вене, потом я жалуюсь на цены в Москве. Вдруг я внезапно вспоминаю о существовании своей дачи и предлагаю одному из них, Лукасу, её купить.

Лукас на удивление слово Datscha слышал, «это же загородный дом, да»? Я объясняю, что да, но вообще там все глубже, и в каждом бревне этого дома зарыто по пласту русской культуры. И так как я честный продавец, честно предупреждаю Лукаса, что удобства на моей даче на улице.

Лукас заливисто, как будто бы я рассказала ему анекдот про Чапаева и белых в лесу, начинает смеяться. «Ага, и еду вы готовите на костре». Мне хочется сказать, что да, и такое бывает, и называется это das Schaschlik, но сначала мне надо разобраться с причиной его смеха (в отутствие моих уморительных анекдотов).

Уточняю. Лукас снова начинает смеяться и говорит, что «ну так ведь не бывает в 2024 году, это же какое-то Средневековье». А это не Средневековье. Это 70 километров от Москвы, поселок городского типа на секундочку.

Начинаю терпеливо объяснять Лукасу концепт туалета системы «очко» и его практичность в жизни современного дачника. Попутно размышляю, стои ли привлекать визуальный материал или все-таки пощадить нервы Лукаса.

По конец моей лекции в компании не говорит никто, все молча слушают меня (и уже не смеются). Завершаю я тем, что в прошлом году папа подключил водопровод на участке, и теперь не надо таскать воду из колодца.

Покупателей дачи я потеряла. Но зато просветительскую работу провела.

Про место в жизни и в календаре

Сейчас я веду три больших проекта. Один просто огромный — это моя школа немецкого, другой чуть поменьше, но тоже большой — это арт-комьюнити, которое мы строим. Третий — канал про Берлин, ну и еще по мелочи статьи на фрилансе, консультации, написание книги.

Это не ода мне прекрасной (хотя комплименты принимаются) — это для понимания моего календаря. Он забит. Наглухо. Как двери немецких супермаркетов по воскресеньям. Ни щелочки, ни дырочки. В последнее время я стала даже прописывать там обед, потому что иначе наши стыковки с бульоном по уровню сложности выходят на космический уровень.

Короче, я очень занятая (и преимущественно голодная) фифа.

Но. В моем календаре железно есть время на близких людей. Даже в обед. Или вместо обеда. Не обязательно должно случиться что-то из разряда «Саша, срочно вылетай, я проиграла в казино последние трусы, что делать». Нет. Это может быть «я неудачно постирала те любимые трусы, ну помнишь, с суперменом, и теперь он минимен». Просто поболтать. Просто погулять. Просто помолчать.

А вот представьте теперь, есть некий молодой человек. Он клянется в вечной любви, обещает достать тебе с МКС борщ в тюбике и марсианские каверы Валерия Меладзе. Но за два месяца — не находит ни одной возможности приехать. То у него работа. То у него восстание машин. То у него Семен-Ранопашец и пора на первую пахоту. И ты понимающе киваешь, и работа же вроде важная, и машины кто-то должен обуздать, и пашня себя не вспашет.

Вот только для действительно важных людей всегда находится место в календаре. И в жизни. А те, кто пытаются уверить вас в обратном — просто пиздят.

Про бизнес и Prada

В этом году я купила свою первую вещь от Prada — небольшую, но все же. Купила на честно заработанные деньги. Даже так: на бессонными ночами, слезами и соплями заработанные деньги.

Еще десять лет назад для меня это было вне зоны досягаемости. Я очень хорошо помню свой первый день в МГУ — после пар моя группа решила сходить в Starbucks. До этого момента я в Starbucks никогда не была. А тут целая кофейная Вселенная с сиропными берегами. Вот только купить там кофе я не могла. Ни один. А мне очень хотелось. В итоге я робко попросила у однокурсницы попробовать её имбирный латте — и вот этот вкус сиропа с слегка вспененным молоком и чуть горчащим кофе стал для меня синонимом большого и светлого будущего, куда мне непременно надо было попасть.

Все эти десять лет я работала. Работала сначала за восемнадцать тысяч в месяц, потом за двадцать пять, потом за сорок. Работала, когда умирала мама, работала, когда воспитывала младшего брата, работала, когда начальник откровенно харассил меня, выгорала, но тут же пересобирала себя и работала снова. Очень много работала.

И вот эта Prada для меня вообще не про бренд, а про символизм, про себя, про то, чего я добилась — сама.

Но часть меня все равно противилась такому публичному каминг-ауту. У меня есть команда, и эта вещь для многих пока вне досягаемости.

Но другая часть говорит другое. Вести свой бизнес — совсем не то же самое, что работать внутри. Вчера всю ночь я пробивала чеки, потому что наши кассы легли. 80 чеков, пробитых мной вручную. А позавчера я весь день копалась в особенностях выставления немецких счетов — чтобы не присесть в тюрьму за налоговые преступления. А неделю назад я составляла договоры, вооружившись всеми юридическими справочниками, до которых я дотянулась. А еще я работала на второй день после операции — когда даже не могла вставать и есть. Работала, потому что у нас к чертям собачьим слетели все системы оплаты, и их срочно нужно было пофиксить. И 90 процентов того, что мы заработали, я вкладываю обратно — в повышение зарплат, а автоматизацию процессов, в продвижение, в обучение наших кураторов, в корпоративного психолога (да, у нас есть и такое, и это моя личная гордость).

Все это я к чему: жизнь напоказ еще никого не красила. Но иногда вещи — больше, чем вещи. И то, что стоит за ними, иногда гораздо важнее того, что на них написано.

В этом году я много работаю (очень) и много учусь. Учусь строить бизнес, руководить людьми, учусь не сходить с ума каждый раз, когда все идет наперекосяк.

А еще учусь писать, медленно и не всегда верно ползу в сторону своего будущего романа.

Делюсь отрывком, который туда должен по замыслу моему войти. Но войдет ли и склеится ли — одному тому, чье имя мы не поминаем в суе, известно.

🔴🔴🔴

«Снег над Ленинградом»

Новый год, мы сидим за столом, мама в шуршащем шелковом платье посыпает сахарной пудрой шарлотку, папа в своей любимой блестящей рубашке цыганского барона неестественно-синего цвета открывает шампанское, я судорожно пытаюсь замыть пятно от майонеза на парадно-выходном платье, потому что знаю, что мне влетит, потому что такое платье у меня одно. Пятно противно жирное, я усиленно тру его, заперевшись в ванной, но пятно как будто бы срослось с платьем и оттираться не собирается.

Где-то на фоне у Бунша в сотый раз крадут замшевую куртку, за окном валит снег, вот-вот откроется та самая румынская стенка, и из нее торжественно извлекут семейный хрусталь.

Папа обязательно скажет, что хрусталь еще дореволюционный, мама обязательно начнет спорить, что хрусталь прабабушка вынесла из советской ведомственной столовой. Они обязательно немного поспорят, мама — убеждения коммунистка — наречет революцию благом, папа — правнук одного из графьев Киселевых — в этом революционных откажет, но потом они усядутся как всегда рядом, крепко сжав большие пальцы друг друга.

Через пять лет я успешно расколочу половину хрусталя в угаре первой (и единственной) домашней вечеринки, через десять лет — Новый год совпадет с сороковым днем с маминой смерти, через двадцать — не станет румынской стенки, и я буду открывать шампанское в тысячах километров от дома.

А снег Таривердиева будет по-прежнему идти. Только далеко-далеко.

🔴🔴🔴

Про тексты и невзаимную любовь

В марте я выиграла свой первый конкурс от школы текстов «Мне есть что сказать».

И с тех пор — несмотря ни на что — исправно учусь и пишу. Я писала уже на второй день после операции, писала в больнице, писала, приклеенная к домашнему дивану невозможностью встать.

Последним заданием было описать определение воспоминание, используя материальный опыт. Какое оно на ощупь, как там пахнет, как звучит пространство?

Мне досталась невзаимная любовь (довольно символично, да?)

⚫️⚫️⚫️

Я с удивлением смотрю на маленькие бороздки на ладонях. Смотрю, как будто бы не понимая, откуда они взялись: красные, в форме четырех разных полумесяцев — по форме моих ногтей. Самая глубокая бороздка — под средним пальцем. Если к ней притронуться, очень аккуратно, подушечкой этого среднего пальца — она отзовется болью. Я трогаю — и все еще как будто не понимаю природу этой боли в ладонях. Я знаю, что руки мои, пальцы мои, следы от вонзавшихся ногтей — тоже мои. Очевидно, вонзала их я. Но я не помню.

Если совсем честно — я не хочу помнить. Не хочу помнить того звенящего молчания, повисшего в комнате. Не хочу помнить, как мы шли по городу, и вместе с нами шло то самое звенящее молчание. Не хочу помнить, как внезапно, одной пронзительной, но мучительно долгой секундой, осознала, что меня не любят. Осознала я это на другом конце города и два часа мне нужно было идти, этим осознанием раздавленной. Идти и ни в коем случае не плакать, чтобы не обречь себя на очередную вспышку гнева. И я шла. И не плакала. Только впивалась ногтями в ладони, я сжимала пальцы так сильно, что на левой ладони уже проступили первые капельки крови. Но я знала — лишь заместив одну боль другой, я смогу осилить эти бесконечные два часа молчаливого невзаимного пути.

Я смотрю на свои ладони, но не чувствую боли. Потому что она — не там.

⚫️⚫️⚫️

Про Валю, деньги и легкость бытия

Последнюю неделю я провела со своей неутомимой соседкой по палате Валей. Неутомимость Вали охватывала все сферы. Она нахаживала по десять тысяч шагов по больничным коридорам, успевала в восемь утра вырывать в буфете самые вкусные пирожные, потом успевала на завтрак, успевала в другой буфет за кофе, потом подхватывала кого-то из девчонок и нахаживала еще пару тысяч шагов. После первой операции я начала ходить день на третий, не раньше, но в этот раз с Валей я встала уже к вечеру, а на следующий день уже даже шагала по лестницам. Валя знала всех врачей, медсестер, кто в какой палате лежит, что за таинственная личность лежит в VIP-палате, как попасть на консультацию к завотделению без регистрации и смс. Валя знала все.

Её неутомимость существовала, разумеется, и вне больницы. Она успела поработать в самых разных местах, от портовых складов до научных лабораторий при НИИ. Но этого было мало, поэтому Валя постоянно покупала какие-то курсы.

И вот, прямо в больнице она купила очередной курс кого-то-там-широко-известного-в-узких-кругах по зарабатыванию денег «в легкости».

«Девочки, вы просто не понимаете, деньги приходят в легкости, там дают базовые техники, и все — вам больше не надо будет пахать!» — решительно заявила Валя прямо на заборе крови.

Все оживились. Первой детали начала уточнять медсестра и чуть не промазала мимо моей вены. Потом в диалог вовлеклась Света — начальник цеха на хлебзаводе в Нижнем. Потом еще несколько девушек. Когда я уходила из процедурной, Валя уже вовсю рассылала ссылки на курс, попутно объясняя, что за техники там будут применяться.

«Надо будет просто посчитать число вашего рождения и прорисовать ваши страхи. Потому что деньги зарабатываются в легкости, девочки, в лег-кос-ти!»

А я шла и думала: «да какая, к черту, легкость, Валентина?»

Потому что нет никакой легкости, кроме легкости бытия, и то, даже она невыносима.

Зарабатывать деньги — сложно. Скоро будет ровно три месяца, как я веду свой бизнес, и пока единственная легкость, которая маячит на пути — это легкий отлет кукухой.

Любая работа требует от тебя вложений. Да, с опытом становится проще. Статью, которую восемь лет назад я писала неделю, сейчас я напишу за несколько часов. Многие вещи мне даются проще, а делаю их я лучше и качественнее.

Но хочется чуда. Хочется сразу проще и лучше, без промежуточных станций. И здесь появляются рисунки, дыхание маткой, аффирмации на успех, марафоны желаний. И обещанная легкость.

Вот только она существует только под «эгрегором» странных людей с их странными курсами и практиками.

А в жизни существует работа. И Валина неутомимость, пожалуй.