Я снова открываю и закрываю самую пронзительную книгу, которую я читала за этот год — «Дочери без матерей». Открываю — потому что она мне очень нужна. Закрываю — потому что мне очень больно.
Сейчас мне 38 лет, и хоть боль больше не наполняет каждую минуту моего дня, где-то в глубине души я постоянно скучаю и нуждаюсь в маме. Но иногда это чувство утраты выходит с такой интенсивной болью, что я сомневаюсь, смогу ли её вытерпеть.
⚪️⚪️⚪️
Когда умирала моя мама, я не знала ни о хосписах, ни о службах поддержки, ни об этой книге. Мне казалось, я была совсем одна. Ни у кого из моих подруг мамы не болели раком. Ни у кого из моих подруг мамы не умирали.
Десять лет назад я оказалась в ситуации, в которой не должна оказываться девочка-подросток. Я только-только поступила в МГУ — предмет моих мечтаний с девятого класса. Я нашла свою первую работу — настоящую, в большой компании, где у меня была именная корпоративная почта, страшный предмет моей гордости. У меня только-только случилась первая любовь — наивная, немножко нелепая, но по-настоящему теплая. И с этим всем набором я села за новогодний стол — с оливье в красивой хрустальной тарелке, папиным любимым сырным салатом, ужасным на вкус советским шампанским, которое мы неизменно покупали каждый год. Под бой курантов мы как обычно выпили два глотка, притворяясь, что нам очень вкусно, позвонили бабушке и разбежались по квартире доставать запрятанные подарки. Я очень гордилась своим подарком — большой фотокнигой наших семейных путешествий. Месяц я собирала фотографии, отцифровывая старые полароидные снимки и выбирая лучшие кадры с нашего новенького модного фотоаппарата. Книгу я торжественно вручила маме — а она вдруг расплакалась. Меня отвели в родительскую спальню, где мама сказала: «у меня рак, но доченька, мы будем бороться, тысячи людей побеждают рак, я тоже смогу».
Вот только дальше началась история не побед, а горьких поражений.
Я сижу у маминой кровати после химии — она не может ни говорить, ни вставать, только иногда жестом просит принести воды и направить на нее вентилятор, чтобы не было так удушливо жарко.
Я сижу с мамой возле кабинете онколога. Метастазы уже в печени, но стадия пока пограничная, между второй и третьей, и я цепляюсь за эти цифры, отказываясь читать карту дальше — про агрессивность опухоли и ее неоперабельность.
Я еду с мамой выбрать парик — волосы выпали почти сразу, но платки мама категорически не хотела признавать. А еще не хотела признавать, что болезнь одерживает вверх и поехала в свою последнюю поездку Германию, а потом в Австрию — поездку, которую я уже не успею добавить в фотокнигу.
Я научилась беззвучно рыдать, чтобы мама не слышала — эти рыдания оставляли потом тянущую боль в животе, но я очень боялась, каким-то суеверным страхом, принести в наш дом боль и горе. Мы все делали вид, что мы живем дальше нашу нормальную жизнь.
Осенью начался ад. Начали отказывать органы, сначала мама перестала вставать, потом садится, потом дышать.
В день накануне я сидела рядом с ней, зачем-то постоянно предлагая ей поесть — чтобы были силы, понимаешь, мама, тебе нужны силы. Она честно пыталась, несколько раз приходила в сознание, говорила, что любит меня. Вечером я уехала ночевать домой. Наварила бульона, разлила его по термосам и утром выехала обратно в больницу. В десяти минутах от дома позвонила сиделка со словами «Кати больше нет».
Пока мама болела я была уверена, что если она умрет — я умру вместе с ней. Просто перестану дышать — настолько сильная была наша связь. Но я не умерла — и не перестала. И жизнь не остановилась. Просто её как старую кассету зажевал магнитофон — и надо было вручную мотать на самое начало.
⚪️⚪️⚪️