Про Пасху, глазурь и яичные битвы

...всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за все благодарите. (1 Фес. 5:16-18)

Мама никогда не пекла куличи. Куличи пекла бабушка, пекла много, по десять штук за раз. Мама — никогда.

Но у нас были других пасхальные традиции. Накануне Пасхи мы обязательно все вместе красили яйца. Красили луковой шелухой, которую копили весь год в нижнем ящике тумбы. Маленькая я искреннее недоумевала, зачем мы красим белые яйца в коричнево-охровый цвет, когда курицы все сделали за нас и можно купить сразу коричневые яйца. Мама мои аргументы не принимала — мы красили так, как красила её мама, мама её мамы и так далее, пока не потеряется последняя ветвь генеалогического древа Точилиных.

Потом шла ненавидимая мной творожная пасха. Уже в три года я открыто объявила бунт против молочного диктата, при попытках накормить меня творогом, он летел по всей кухне, долетая иногда — аж до коридора. В детском саду меня однажды попытались накормить молочным вермишелевым супом — сказали, пока не съем из-за стола не выйду. Я просидела весь день. Для творожной пасхи исключений делать я не собиралась и демонстративно зажимала нос, когда мама её готовила — доставала старую деревянную складную формочку с буквами ХВ, раскладывала из нее пирамидку, начиняла творог изюмом и месила мягкую белую массу.

Куличи мы покупали в кулинарии «Молдавия» рядом с домом — они всегда были чуть резиновые, с миллиметром сахарной глазури и обсыпкой из разноцветных маленьких цилиндриков, которые я, когда у меня началась биология в школе, называла исключительно палочками Коха. Толщина глазури, точнее, отсутствие таковой, печалили меня очень сильно, и я мечтала поскорее вырасти и напокупать себе куличей, чтобы только глазурь — никакого теста.

Пасхальное утро начиналась всегда с ритуального «христосвоксресевоистинувоскресе», хотя никто в нашей семье не был особо религиозным, у мамы была в институте пятерка по научному атеизму, а папа писал кандидатскую, где роль создателя всего отводилась тектоническим движениям горных пород. За набором многочисленных непроизносимых для меня «р» шло главное событие утра — битва яиц. Папа в этот момент улыбался, хитро щурился, обхватывал охровое яйцо всей ладонью так, что еле-еле выступал один только кончик. Мы с братом битву проигрывали, проигрывали с треском и хрустом, мама бросала укоризненный взгляд на папу, призывающий поддаться. Но папа не признавал яичных поражений.

Когда мамы не стало, Пасха поблекла. «Жизнь будущего века» кажется слишком очевидным и обидным обманом, когда смерть случается так близко. Мы не красили яйца, куличи покупали в ближайшем супермаркете или не покупали вовсе, папа больше не улыбался, от его прищура остались только глубокие морщины вокруг глаз.

Потом я уехала — и встречала Пасхи одна. Покупала куличи в Вене, Берлине, Франкфурте, надеясь, что пятьсот грамм дрожжевого теста вернут мне детство, мамины руки и папины глаза. Не получалось.

В этом году я купила кулич (после тщетных попыток испечь) — он не был похож на кулич из детства, но зато в нем было слой глазури в два пальца толщиной, которую я безнаказанно съела в одиночку. Покрасила яйца сразу двумя видами шелухи, навела красоту на столе. Но главное — в этом году напротив меня был человек, который хитро прищуривался, обхватывал крепко яйцо и выигрывал яичную битву. Потому что оказалось: дело не в пасхе, не в шелухе и не в куличах.

Все дело в глазах напротив. И совсем немного — в толщине глазури.