Прошлой осенью я впервые пошла на курсы писательского мастерства, малодушно их забросив на середине. Тогда навалилось все: операция, переезд, работа, рутина. Но я пообещала себе писать дальше. Собственно говоря, так родился этот канал.

Вовне я не писала никогда. И вдруг случайно в бесконечном скроллинге увидела конкурс от школы текстов «Мне есть что сказать» – и решила, что это повод написать о том, что безостановочно болит уже десять лет. О чем я думаю сегодня тоже. О жизни и смерти. О маме.

***
В церкви пахнет ладаном. Запах такой плотный и густой, что я почти теряю сознание. Где-то впереди звучит протяжное «вечная память», а я в очередной раз как будто проваливаюсь в бесконечную черную пропасть. Я лечу долго-долго, сильно-сильно закрыв глаза – чтобы не видеть красный гроб посреди церкви и до невозможности белое мамино лицо.

Где-то далеко я слышу очередное «упокой, Господи» – и вдруг из пропасти меня выхватывает рука. Эта рука не просто касается моих пальцев, а обхватывает все тело, крепко обнимая. Потом появляется вторая рука, глаза, в нос ударяет знакомый запах духов. Я вижу Наташу – маму моего одноклассника. Сам он стоит чуть поодаль, у церковной лавки, напряженно вглядываясь мне в лицо. Где-то на периферии памяти проносится, что я была на него обижена: кажется, в какой-то момент он, будущий врач, решил сказать мне правду о прогнозе человека с четвертой стадией рака. Кажется, я была не готова услышать такое, когда человек – твоя мама.

Наташа водит под моим носом ваткой с нашатырем, сквозь пелену я слышу «выведите девочку на свежий воздух». Меня подхватывает еще пара рук – я их узнаю, это мамы двух других одноклассников. На улице меня передают очередным мамам: я перестаю ориентироваться в руках, запах духов смешивается с ладаном, глаз становится слишком много, и я снова отключаюсь.

Очередной полет в пропасть прерывает грузинская речь – так я безошибочно определяю Лали, последние месяцы регулярно возившую нам в больницу компот из фейхоа: это был единственный вкус, который после химии не вызывал у мамы отторжения.

Я пытаюсь снова отключиться, но зрение возвращается, и я вижу много черных пятен. Фокусируюсь, пятна становятся куртками, а куртки — одноклассниками. В тот пепельно-серый ноябрь от этих черных курток как будто бы становилось светлее.

Я вижу мой класс, почти полным составом. Вижу наших мам, среди которых уже никогда не будет моей, но они все равно — наши. Вижу тех, с кем мы никогда особо не общались, тех, с кем постоянно цапались, тех, с кем ссорились. Вижу свою лучшую подругу, вижу свою первую любовь, вижу растерянные, потерянные, испуганные глаза, наверное, впервые так близко увидевшие этот красный гроб. Но как только их взгляд падает на меня, он сразу меняется — в нем обещание не-одиночества и чувство протянутой руки. Десятка рук, готовых подхватить и обнять.

Остаток дня я помню плохо, обрывками и осколками. Но руки я помню очень хорошо. И до сих пор, когда я в очередной раз проваливаюсь в эту черную пропасть, я хватаюсь за них. Мне страшно снова услышать запах ладана, но я слышу только знакомый запах духов. И тьма отступает.
***