Про журналистику и чуть-чуть про одиночество (снова)

Вчера после поста бывшего главреда Baza Никиты Могутина по каналам прошел негласный флэшмоб «не ходите в новостную журналистику, мы не шутим» — и это правда так.

Я пришла в профессию с горящими глазами и с наивной детской мечтой работать работу со смыслом. В начале меня переполнял восторг неофита: ты не просто делаешь что-то значимое, но еще в курсе всего и вся, с каждой новой статьей ты вникаешь в новую тему — интеллектуальность и креативность труда зашкаливает.

Так было до «Зимней вишни» — когда я в мельчайших подробностях была вынуждена знать, что писали люди в последние секунды своим близким, какие органы отказывают первыми при отравлении угарным газом и как звучит голос матери, похоронившей своего ребенка.

Первую историю ты попускаешь через себя — обрушаешься и понимаешь, что еще одной такой истории не выдержишь. И ты профдеформируешься. Помню, в Германии был чувак, который прямо посреди улицы порезал девушек мачете — а все мои мысли были о том, как быстро я смогу собрать статью и заблюрить десяток видео, которые я нашла (и отсмотрела без блюра). И я ужаснулась — как быстро такие истории превращаются в просто фактуру для материала.

Потом была первая командировка, и я подумала — вау, теперь все будет иначе, я буду путешествовать и видеть новое, свежее, неизведанное. Проблема в том, что в командировках ты видишь (в основном) сверкающие пятки нужного спикера, бигмак или чебурек с вокзала, потому что времени на нормальную еду нет, иллюминатор самолета, окно поезда и такси — если совсем станет тяжко, потому что бухгалтерия тебе его никогда не оплатит. Про командировку в Скопин я, пожалуй, промолчу вообще.

Концепции отпуска, выходных, свободного времени в новостях, разумеется, не существует. День не просматривал ленту — считай, провалялся десять лет в коме. Не ответил на звонок в три часа ночи — огреб по самое не хочу.

И да, работа буквально обрекает тебя на одиночество. Во-первых, тебе некогда знакомиться, а если вдруг это время появляется, желание выходить из дома стремится к нулю. Во-вторых, встречаться с человеком, приклеенными к телефону, знающим все подробности отравления Скрипалей, но забывающим спросить у тебя «как дела» — захочет не каждый. Добавьте к этому нездоровый цинизм, слишком пытливый ум, которому очень быстро все наскучивает, обязательно психологическое расстройство в форме от легкого до средне-тяжелого, пару вредных привычек — вуаля, вы получаете портрет идеального партнера.

Два года назад, пережив нервный срыв и лечение нейролептиками, тотальное выгорание, разочарование в себе, в профессии, в коллегах по цеху, измену молодого человека со стюардессой, потому что «её график полетов хотя бы предсказуем», немецкого шеф-редактора-абьюзера, регулярно доводившего меня до слез — я решила, что ни одна любовь ни к одному делу не стоит того. И ушла.

Парадоксальным образом я продолжаю писать новости — но уже на своем канале. Есть немного вещей, которые я умею делать очень хорошо, и работать с новостями — одна из них. Это меня уже никогда, наверное, не отпустит — да я и сама не отпущу.

Но мой канал — мои правила. Я могу писать о новостях — а могу не писать. Отрабатывать молнии — или не отрабатывать. Могу не отсматривать тонны страшных кадров, могу вообще страшное обходить. Могу спать по ночам, могу отключаться (но здесь пока проблемы), могу вести социально-активную жизнь вне работы. Могу тусить по вечерам, могу проводить время с теми, кого люблю, столько, сколько хочу.

Но видимо, мы все уже так сильно травмированы, что эти паттерны не изжить. Побыв немного в режиме энергосбережения, я решила строить свой бизнес — и снова не спать, залипать в телефон, забывать спросить «как дела» и проваливаться в одиночество.

Но это уже совсем другая история.