Штаны Капитана Рейнольдса

В позапрошлой жизни довелось вести семинары по литературе у студентов-лингвистов. Семинар по Стоппарду был последним перед сессией, прямо перед Новым годом, но на него группы приходили всегда в полном составе, правда не из любви к Стоппарду, а, скорее, из страха и трепета перед ним.

В те поры — pardon my French — активное участие в семинаре на какую-то тему давало студенту индульгенцию: эта тема исключалась для него из экзаменационных вопросов и, если попадалась-таки в билете, оценка за неё автоматом переносилась с семинара. Освободиться от Стоппарда почему-то мечтали все. Больше пугал только Джойс, но семинаров по нему мы коварно не проводили.

Начинались семинары всегда потешно. Хотя бы потому, что основным произведением, что мы разбирали, была пьеса «Розенкранц и Гильденстерн мертвы», и обязательно находились группы, которые не могли выговорить эти имена, так что минут десять от пары мы посвящали фонетической гимнастике (не такой весёлой, как когда дети тренировались выговаривать слово «экзистенциализм» без лишнего слога, но тем не менее).

Дальше тоже было занятно. В своём отношении к пьесе в частности и к Стоппарду вообще студенты обречённо падали в непонимание, отчуждение и страх — всё по законам жанра абсурда буквально.

⁃ У Стоппарда правда есть пьеса про Белинского? — спрашивал кто-то.
⁃ Да, — отвечала я.
⁃ О Господи, — выдыхала вся группа разом.

Однако ближе к концу занятия что-то всегда перещёлкивалось. Когда студенты уже оттарабанили домашние заготовочки, наперессказывались критических статей и странных интернет-рефератов, они начинали наконец смотреть в текст, в сам стоппардовский текст as is, и видели, что это хорошо™. И да — страшно, но ведь и смешно же, ну. И уходили с семинара уже в другом настроении.

А кто-то потом доверительно сообщал на экзамене, что посмотрел (sic!) «Берег утопии», например, и теперь вот собирается прочесть. Выглядит, как победа. Не моя, а Стоппарда, конечно.

Хорошо всё-таки, что он в этом мире погостил💔

Пока все составляют списки для нонфика: книг, мероприятий, встреч, я посижу на диване, как Борхес, которому, конечно, повезло больше, чем мне — у него есть не только книжки на полках, но и роскошный кот под рукой.

#котэнт

Пейзаж

Ещё ноябрь, а благодать
уж сыплется, уж смотрит с неба.
Иду и хоронюсь от света,
чтоб тенью снег не утруждать.
О стеклодув, что смысл дутья
так выразил в сосульках этих!
И, запрокинув свой беретик,
на вкус их пробует дитя.
И я, такая молодая,
со сладкой льдинкою во рту,
оскальзываясь, приседая,
по снегу белому иду.

Белла Ахмадулина

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Некоторые нейросетки, бывает, отказываются выполнять какой-то промт, хотя в нём нет ничего криминального. Однако если посмотреть внимательно, то можно заметить, что запретноэ случайно складывается на стыках слов. Вот типа как то «Бали», ну, вы помните, «сказочное» которое. Это не сразу можно выхватить глазом, но, зная эту особенность, учишься проверять.

В текстах живых человеческих людей ™ для живых человеческих людей™ подобным образом прячется порой неблагозвучие и прочие фонетические корявости. Написал, глянул — всё, вроде, норм. Озвучил — и услышал ну такое себе сочетание. Работая со словом, можно такой слух натренировать, ясное дело.

Это я сегодня смотрела утром на снег и вспоминала стихотворение Теда Хьюза “The Thought-Fox”. Оно — pardon my French — программное и включается практически во все сборники и антологии, и на русский его переводили неоднократно.

Очень часто название переводят as is — «Мысль-лиса». И вот тут-то — если произнести это вслух — и появляется загадочный зверь «мыслиса». Тоже можно счесть находкой, канешн, но в оригинале такой невнятицы нет: два односложных слова не сливаются друг с другом, напоминают (мне) даже те самые аккуратные отпечатки лап, которые лиса оставляет на снегу.

Вообще темпу и ритму хьюзовского стиха, на мой вкус, больше подходит юркое слово «лисица». Его-то как раз использует в своём переводе Григорий Михайлович Кружков, уважаемый. Однако и в его версии происходит слияние в «мыслисицу».

Мне-то кажется, вполне можно переставить слова в названии и получить «лисицу-мысль», тоже корявее оригинала, да, и более громоздко, что ли, но тут мне всё-таки видится движение, и, собссно, сюжет стиха: сначала мы видим воображаемую лису, а потом уж она мыслью входит в голову поэта, такая вот последовательность.

А ещё, а ещё, если в переводе использовать слово «лисица», то вместе с ним — опять же благодаря русской фонетике — там появляется вдруг глагол: Что делает мысль? Известно что — она лисится.

А ведь именно это и происходит у Хьюза в стихотворении, именно это поэтическая мысль и делает: оборачивается лисицей, ведёт себя, как она, пробирается сквозь белый-белый зимний лес, пока поэт замер над такой же белой пустой страницей. Отпечатки лап превращаются в напечатанный текст (и кстати, всегда обидно, когда в переводах эта параллель “sets neat prints / the page is printed” исчезает), и вуаля — вот оно, стихотворение. Простая и прекрасная метафора творческого процесса.

Пустите свои мысли полиситься как следует, если у вас боязнь чистого листа или ещё какой writer’s block. Я вот только что это сделала, ахах.

{стихотворение Хьюза покажу в комментах}

Вот я выше написала, мол, уважайте труд хлебороба переводчика, но вообще-то и переводчикам неплохо было бы уважать труд читателя и труд автора, которого они переводят. Для равновесия.

Я чот на этой неделе ответственно следовала мудрому совету философа Соловьёва и промолчала тут аж до пятницы.

Меж тем я же хотела сказать пару слов в связи с двумя килограммами слов.

«Иерусалим» Алана Мура я ещё не читала — он у меня в категории «не трогай, это на Новый год», поскольку я люблю читать циклопические романы в первые тихие дни января. Я нарочно избегала рецензий, отзывов и всего такого. Однако «Иерусалим» коварно подстерёг меня на канале, на автора которого я подписана с реликтовых ЖЖ-шных времён и где обычно ничотакова нету, там просто про жизнь. И вот в эту самую жизнь ворвался Мур, и теперь я знаю про его книгу чуть больше, чем планировала. Однако щаснеобэтом™.

Автор того канала читает русский перевод, сверяясь с оригиналом, и регулярно (пусть часто и справедливо, чо уж) возмущается, приводя примеры странных переводческих решений, а то и вовсе факапов, упоминая переводчика с такими, знаете, снисходительно-покровительственными интонациями, как будто бы он, ну, дурачок, чо с него взять, канешн, божимой.

И вот тут у меня возникают противоречивые чувства. С одной стороны, мне подобное негодование не чуждо: ведь можно ж было догуглиться до непонятного, ведь можно ж было как-то не проскакивать очевидное, ведь можно ж типа получше владеть родным языком и ваще. Сама не без греха и, бывает, ругаюсь на совсем уж адские косяки в переводах (мне-то можно, я сама тоже своего рода переводчик:)

Но.

С другой стороны, это ведь очень легко и весело выискивать блох в готовом тексте. Минимум усилий, максимум подпитки для ЧСВ.

Ошибки и не самые удачные находки можно нарыть и у гениальных переводчиков, было бы желание — развлекаться так может любой, кто неплохо владеет иностранным языком. Однако вот перевести книгу может что-то не каждый. Перевод — это огромный труд (один там кэп машет рукой и кланяется). Перевод сложнейшего, переполненного аллюзиями, отсылками и прочим — pardon my French — культурным бэкграундом романа (я не только об «Иерусалиме», само собой) — труд титанический.

Бывает, вот читаю какую-нибудь книгу в оригинале и думаю: «Какое счастье, что мне не надо этого переводить, это же просто невозможно!», а потом оп! — и книга выходит на русском, и значит, кто-то всё-таки справился с «непереводимым» текстом, и теперь к книге могут прильнуть все, а не только владеющие этим вот иностранным языком. Разве не потрясно?

Переводчиков с английского недооценивать и гнобить проще всего — ведь худо-бедно по-английски читают сейчас буквально все, так типа чо тут сложного — берёшь и переводишь, ну. К тому же, с английского переводят больше всего книг, и многие из них, куда деваться, весьма сомнительного качества, потому и «плохих» переводов тоже много, но камон, если книга сама по себе — кусок госэ™, при чём тут перевод и переводчик?

Ну а если книга крутая, так чего бы не порадоваться, что за тебя сделали почти всю работу, и ты просто сможешь прочесть книгу гораздо быстрее, чем читал бы в оригинале? Настолько быстрее, что у тебя останется время на поиск утерянных отсылок и более точных значений малоизвестных слов и появится повод в очередной раз рассказать всем о том, какой ты до фига умный, в отличие от некоторых переводчиков, ага.

{слезает с броневичка, кряхтит}

#уцарямидасаослиныеуши

Мудрый осенью

Элегия, с персидского

Не говори: зачем цветы увяли?
Зачем так в небе серо и темно?
Зачем глядит, исполненный печали,
Поблёкший сад к нам в тусклое окно?

Не говори: зачем в долине грязно?
Зачем так скользко под крутой горой?
Зачем гудит и воет неотвязно
Холодный ветер позднею порой?

Не говори: зачем под лад природы
Твоя подруга злится и ворчит?
Слова бесплодны: мудрый в час невзгоды
Пьёт с ромом чай и с важностью молчит.

Владимир Соловьёв

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

ЯндексКнижки всё продолжают душнить.

Докопались вот теперь по почте, мол, вы, наверное, просто не знаете, читать — это легко, нужен простой советский всего лишь 10 минут в день и так, глядишь, вы осилите первую в своей жизни целую книгу. Помаленечку, етить, потихонечку. Не надорвётесь, зато будете собой гордиться типа — ух, какой я начитанный! Вижу цель, верю в себя (с). Даже не знаю, надо, наверное, попробовать, как-то себя заставить, штоли. Жаль, у меня раньше не было такого прекрасного совета, ну.

Скоро они начнут, как магазины, присылать письма в стиле: «Вашу книгу может прочитать кто-то другой! Поторопитесь!»

Я действительно редко читаю книжки в приложении, чаще втыкаюсь в них с вопросом, брать ли бумажную, читать ли вообще такое, ну или просто сохраняю себе там что-то — как очередной пункт в бесконечном списке чтения, оч удобно. Но вот это разнообразное стояние над душой в стиле карикатурной училки, которое почему-то считается мотивацией, мне кажется, вряд ли стимулирует тех, кто правда мало читает, на какие-то читательские подвиги. Да и вообще, с чего бы чтению становиться подвигом и ачивкой?

#уцарямидасаослиныеуши

Сегодня день рождения ФёдорМихалыча, а я, при всей моей большой любви к нашим (и не нашим) классикам вообще, пожалуй, всё-таки Dostoevsky Girl:) По крайней мере, всегда так думаю, когда его перечитываю (и ржу над его шутками, да)🖤
Достоевский ведь задолго до Джосса Уидона, уважаемого, пользовался чудесной формулой:

Make it dark, make it grim, make it tough, but then, for the love of God, tell a joke.

Понимал, что для того, чтобы говорить о важном, совершенно необязательно постоянно сохранять зубодробительную серьёзность, как любят сейчас некоторые авторы. Впрочем, возможно, у них просто напрочь отсутствует чувство юмора. У Достоевского оно было отменное, по счастью.

А на картинке — комикс про жизнь и творчество ФМД, написал и нарисовал его мой папа. На русском не выходил, увы, не срослось (пока?), а было бы здорово, конечно.

Про курьёзные случаи и удивительные совпадения порой говорят, мол, напиши мы о таком в книге, все бы сказали: «Фуу, нельзя до такой степени всё за уши притягивать, такого просто не бывает». Жизнь, конечно, бессовестней литературы (с), чо уж.

Если верить Бахтину, это всё потому, что жизнь хаотична, непредсказуема и открыта, смыслы в ней рассеяны, художественный же мир отличается цельностью и «сгущением смысла», он завершён и упорядочен автором, обладает эстетической устойчивостью. Ну да, ну да, читатель не обязан отыскивать эти смыслы и — как в страшном сне про училку литературы —формулировать, что же там хотел сказать автор, но сам-то автор должен знать, о чём он говорит, какую историю рассказывает, чем она закончится и почему, иначе никакой эстетики, одна — pardon my French — проза жизни.

Литература только опирается на реальность, отталкивается от неё, а не является ею (один там кэп только что продефилировал тут в обнимку с Аристотелем и Платоном). По Компаньону, художественный мир реальности совозможен, и читатели включаются в игру, считая выдуманный мир настоящим, пока читают книгу и пока герой не начнёт там рисовать квадратные круги.

Однако есть категория читателей, которые отчего-то воспринимают мимесис буквально, требуют, чтобы в этой игре всё было прям точно как в жизни (или как в достоверном научном эксперименте), и готовы объявить квадратным любой недостаточно ровненько нарисованный круг.

Другая категория читателей ничего не требует и признаёт кругами и квадраты, и треугольники: написанное в художественной книге влёгкую экстраполируется на реальную жизнь as is, даже если автор сделал фантастическое допущение, даже если автор решил поиграть в метафоры, даже если автор просто потроллил своих современников, you name it. Но прилетает за такую вот экстраполяцию часто не читателям, а именно автору: ну а «чо он такие картинки показывает?»™ в самом деле.

Барт в своё время немного погорячился, объявив автора бесповоротно мёртвым, однако читательская рецепция — это всегда маленькая смерть. Как только книга опубликована, автор теряет власть над текстом: каждый увидит в нём что-то своё, где-то совпадая с авторской задумкой, где-то добираясь до подтекста (и, чем чёрт не шутит, до тёмных вод авторского под- и бессознательного), где-то вчитывая свои собственные смыслы. Любые попытки писателей объясниться постфактум — скользкая дорожка (Роулинг, например, упала на ней не раз), и горизонты ожидания автора и читателей от этого редко становятся ближе.

Что меня огорчает, наверное, так это когда на художественную литературу навешивают ответственность за всё на свете: и за то, что она «ничему не учит»™, и за то, что учит не тому или вовсе плохому, и за то, что она слишком уж перегружена реализЬмом или наоборот абсолютно не веристична и вообще в книжках «всё про неправду написано»(с).

Я стою на том, что художественная литература сама по себе никому ничего не должна и существует в нашем мире исключительно для фана: и авторов, и читателей. Да, «Человек без свойств», например, — тоже развлекательная литература, просто не всем по душе такие развлечения, ну. Да, размышления о судьбах мира, человеческой природе (добре и зле, ёпта) и всякие поиски правды и смысла — это тоже развлечение, нет разве? Да, из книг можно вычитать всякое и пойти творить дичь или наоборот преисполниться: но все эти бури в нас самих (с), литература тут — катализатор, только вот реакция не всегда предсказуема (проклятый «фабулизм жизни»!). Ну штош, теория рецепции, всё спишет.

Эта осень такая заячья,
И глазу границы не вывести
Осени робкой и зайца пугливости. Окраскою жёлтой хитёр
Осени жёлтой житёр.
От гривы до гребли
Всюду мёртвые листья и стебли.
И глаз остановится слепо, не зная, чья —
Осени шкурка или же заячья.

Велимир Хлебников

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Вдогонку вчерашнему посту о необъятных списках чтения я ващета хотела написать об «Иерусалиме» Алана Мура, который я ещё не прочла, но уже имею кое-что сказать по поводу:)

Однако утром в тг-ленте меня подстерегла дискуссия вокруг Голдинга. В дискуссии я не участвовала, ибо она и не о литературе была так-то, зато в очередной раз восхитилась прихотливостью читательской рецепции.

Но вот незадача: я теперь вместо того, чтобы спокойно заниматься домашним хозяйством, занимаюсь им беспокойно — в думах о Голдинге, о котором провела некоторое количество семинаров в бытность на кафедре настоящей, а не воображаемой, ну и, как водится, о литературе вообще.

Наверное, даже напишу об этом. Когда вымою окна, натру пол, выбелю кухню, выполю грядки, посажу под окнами семь розовых кустов, познаю самоё себя и намелю кофе на семь недель(с). Ну, может, чуть раньше, да.

Изобилие книг в моих шкафах и в целом мире радует и печалит меня одновременно. Я, конечно, как Борхес, представляю «рай своего рода библиотекой», но ведь туда ещё попасть надо хочется и тут успеть побольше прекрасного прочесть.

Веркин в «Сороке на виселице» пишет о фрустрации не только читателей, но и писателей:

…землян якобы угнетает наличие огромного количество непрочитанных книг, им нелегко принять тот факт, что сокровищница накопленных за тысячелетия ценностей является, по сути, мёртвой, так как не может быть освоена физически.
Это знание опосредованно приводит к застою в философии, социологии и литературе — современные художники и мыслители заранее испытывают муки совести оттого, что их возможные творения оставят невостребованными шедевры прошлого, отодвинут их в очереди на восприятие, художники отказываются от создания новых произведений, осознанно принимают печать безмолвия.

Странно однако, почему эти писатели думают, что именно новое оставляет старое под спудом. Я б переживала, зачем писать ещё что-то, где гарантии, что до твоего опуса кто-то вообще доберётся, когда на свете уже столько чудесных книг, проверенных временем. Есть, впрочем, и филологическое утешеньице: у произведения ведь существует не только адресат, но и нададресат, некто третий в паре автор/читатель — хоть просвещённые потомки (которые непременно поймут и оценят), хоть парочка литературоведов (которым понадобятся актуальность и новизна), а может, и вовсе Бог (в самом широком и разнообразном смысле). И не стоит тут вспоминать велимудрое изречение Макса Фрая, мол, «Вечность не умеет читать», всё она умеет и небось тоже фрустрируется из-за бесконечного списка чтения, как и мы.

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял — теперь ищи…

Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

Владислав Ходасевич

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Пока рассказывала про фикусы, чуть не забыла про давно заготовленный #котэнт для 31 октября.

АтмосфЭра тут правда совершенно не самайновая, несмотря на тыкву и меховатую чОрную кошЬку, но не за то мы любим Джека Керуака тащемта)

В оригинале книга Оруэлла «Да здравствует фикус!» называется “Keep the Aspidistra Flying”. Когда я читала её и писала этот вот текст, я, конечно, задалась вопросом: почему аспидистру заменили на фикус? Ответ был максимально прост, и мне показалось, переводчик Вера Домитеева нашла вполне элегантное решение.

Аспидистра была чрезвычайно популярна в Англии в Викторианскую эпоху, настолько, что люди с ней аж фотографировались (покажу картинки в комментах). Всё потому, что немногие комнатные растения могли выжить в токсичной атмосфере викторианских гостиных, и я сейчас не про славные нравы тех лет, а про микроклимат: топили углём, освещали помещения газом, тут надо быть стойким, чтобы выжить. Аспидистра справлялась. Благодаря этому качеству и распространилась, и стала символом успешного среднего класса, крепко стоящего на ногах.

Ко времени когда Оруэлл писал свой роман (1936), символ этот поистрепался и оброс негативными коннотациями. Не живучесть и стабильность, а косность и ограниченность, примету — pardon my French — мещанского быта видел в аспидистре Комсток, потому и уничтожить её стремился: убей аспидистру и убьёшь филистера в себе.
Однако в финале герой всё же встаёт под её знамёна (см. название:)

Похожая история произошла в СССР с фикусом. Изначально фикус должен быть вытеснить старорежимные герани с подоконников, стать символом нового быта, во всяком случае гуляет по сети цитата: «по герани бить фикусом… канарейку — чижом». Штош, шеи канарейкам сворачивать предлагал и Маяковский («О дряни»), а вот о растениях, вроде, не высказывался.

В любом случае, фикус действительно кажется самым популярным советским комнатным растением в 1940-1950-х, и увидеть его можно не только на картине Александра Лактионова «Переезд на новую квартиру», затасканной игроками в интерпретацию, но и на огромном количестве повседневных, не постановочных фото (покажу в комментариях).
Со временем советский фикус, как и викторианская аспидистра, оброс пресловутыми «мещанскими» ассоциациями, просто потому что был у всех. А Человеку Будущего, как и Художнику, не положено ведь быть как все, ну.

Русское название оруэлловского романа видится мне вполне удачным, потому что, скорее всего, не всякий русскоязычный читатель разглядит все смысловые слои несчастной аспидистры (некоторые вообще могут быть не в курсе, что это за аспидистра такая — как я, например, когда взялась за эту книгу:), а вот про фикус знают все и ассоциативный ряд — может быть, не такой прихотливый, как оригинальный, — тоже выстроят легко.

Мне кажется, это вполне хороший пример «одомашнивания» в переводе, хотя у ботаников и растениеводов, возможно, могут возникнуть вопросики. Но я филолог, мне норм.

ХУДОЖНИК ОТ СЛОВА «ХУДО»(С)

«Да здравствует фикус!» Джорджа Оруэлла — классический кюнстлерроман, но вывернутый наизнанку.

Главный герой, Гордон Комсток, мог бы преуспеть как рекламщик, но вот беда — его стихи однажды похвалили, и в Комстоке проснулся Художник. Такой, знаете, нарочитый. Будто слепленный из героев немецкого романтизма, но хорошенько обросший бюргерскими клише о нём.

Да ведь Комсток бюргер и есть. Бюргер, который старательно косплеит Кюнстлера сообразно своим — весьма поверхностным, pardon my French, мещанским — представлениям. Быть художником для него значит прозябать в нищете, презирая деньги и тех, кто их имеет; пренебрегать «условностями среднего класса» — гигиеной, вежливостью, здравым смыслом; утопать в жалости к себе, заниматься самобичеванием, считая при этом других — не творческих — людей хуже и ниже себя.

Эдакая карикатура. Киножурнал «Фитиль» для среднего класса. Мол, повыпендривался парень да и оценил все прелести фикусов и фарфоровых сервизов.

В отличие от классического кюнстлерромана мы здесь видим не эволюцию Художника, который в финале в каком-то смысле «возвышается» над миром и его суетой, а «возвращение блудного бюргера» — ролевая игра окончена, костюм и маска сняты, позвольте уютно устроиться в кресле и в мире заодно.

Читаешь и думаешь: Ай да Оруэлл, ловко он разделался с псевдохудожниками, со всеми их романтическими потугами. Спел гимн среднему классу. Как говорится, кто не был кюнстлером в юности — у того нет сердца, кто остался им в зрелости — у того нет мозгов. Да здравствует фикус!

Отличная сатира, шажок в сторону «1984» (филологи там накопали предпосылок), но тут выясняется, что сам Оруэлл «Фикуса» стыдился, ибо написал книгу исключительно ради денег — признавался в одном письме, что опубликовал её, потому что помирал с голоду, а никаких хороших идей не было. Нужно было хоть что-то, за что дадут сотню-другую фунтов.

И тут болезненная зацикленность героя на деньгах — а Комсток думает о них постоянно — не выглядит так уж отвратительно. А его «воцарение» в уютном, тёплом и сытом бюргерском мирке уже не кажется капитуляцией слабака. Голод не тётка — ни Комстоку, ни Оруэллу. Под таким углом «Да здравствует фикус» — уже не сатира, а горькая (само)ирония писателя.

В дневнике Гофмана, автора одного из самых известных и значимых кюнстлерроманов «Житейские воззрения кота Мурра», есть запись: «Продал старый сюртук, чтобы поесть». Случается, художники — великие в том числе — голодают, да. Но голод сам по себе не сделает из тебя художника, если в тебе нет таланта. А одарённый человек прекрасно может творить и сытым. И никакие филистерские фикусы ему не страшны. Пусть растут.

#из_кармана {2021}

Сегодня прочла у Андрея Аствацатурова, что противопоставление филистера и художника не столько универсальная тема (хотя и Пушкин, и Байрон её касались, например), сколько чисто немецкая:

Великий разрыв в культуре переживали только немцы

и

прописали свой диагноз всей Европе, которая подобным никогда не болела.

И я задумалась.

Да, возможно, немцы действительно однажды реально слишком сильно загнались по этому поводу. Ну так, во-первых, тот же немецкий романтизм — это не столько литература даже, сколько философия, даже если выглядит как странная сказка, так что всё прям ну очень серьёзно. А во-вторых, немцы en masse будто бы склонны к излишнему рвению и сопутствующей ему дотошности, потому, кажется, и писали об этом дольше и методичнее всех остальных.

В меня саму как германиста это извечное Bürger vs. Künstler вбито, конечно, намертво. Я легко нахожу эту оппозицию в совершенно разных текстах, независимо от времени и места их написания. Возможно, это просто необратимые изменения в моём мозгу под воздействием германистики. Возможно, это немецкие романтики и иже с ними оказали значительное влияние на отдельных авторов (или снова на меня, да:) Возможно, если не конфликт, то некоторое напряжение между условными обывателями и условными же творческими людьми действительно существует в жизни, и о нём периодически пишут всякие там книжки. Возможно, я просто играю в интерпретацию и дело в моём селективном внимании. Как знать!

В карманах Штанов завалялось несколько текстов, где я вспоминаю о бюргерах и кюнстлерах. Один из них, например, про книгу, в которой автор ставит эту проблему (или «проблему»?) с ног на голову. Сейчас покажу, как.

Октябрь

Октябрь.
Ох, табор!
Трамваи скрипучи —
кибитки, кибитки!
Прохожие цугом —
цыгане, цыгане!
На чёрном асфальте —
на чёрной копирке
железные лужи лежат в целлофане.

Октябрь!
Отары
кустарников —
каждый сучочек отмечен.
Стригут неприкаянных, наголо бреют.
Они — по-овечьи,
они — по-овечьи
подергивают животами и блеют.

Вот листьям дадут ещё отпуск на месяц:
витайте!
Цветите!
Потом протоколы
составит зима.
И всё будет на месте:
достойно бело,
одинаково голо.

Виктор Соснора

#ПоПоПо
#поэзия_по_понедельникам

Моё (около)литературное бытие в последнее время несколько хаотично и редко складывается в занятные тексты.

По производственной необходимости (по зову сердца, впрочем, тоже) читаю много поэзии, а ещё Достоевского. Вполне макабрьский набор.

Думаю всю неделю о том, как Папуша на некоторых фотокарточках напоминает Анну Ахматову, но не писать же об этом отдельный пост (в 140 знаков), не о стихах же речь.

Думаю и о том, что вот у Михаила Елизарова (а он один из моих любимых писателей ващета) вышел новый роман, а я всё ещё не прочла «Землю» (и книга с укором глядит на меня из шкафа, да). Я и правда иногда отношусь к книгам, как усопшая бабка из интернет-притчи к императорскому фарфору и шёлковому белью: приберегаю на потом, откладываю удовольствие. Не очень-то и разумно в наши неспокойные времена.

Читаю (со скрипом) стихи на цыганском (Есенина вот, например, нашла) и ругаю себя за то, что не занимаюсь грамматикой как следует, да и вообще на язык сейчас подзабила. А всё потому, что моё (около)литературное бытие в последнее время несколько хаотично, ага. Даже и рассказать нечего:)

#чеммызанятывтени