Когда мы говорим о разрыве художника и толпы, гения и филистеров, мечты и действительности, нам кажется, что эта мысль, завещанная немецким романтизмом (Вакенродер, Гофман), универсальна и интернациональна. Что художник всегда и везде грустно не понят. Ну, в самом деле: об этом писали и Бетховен, и Байрон, и Пушкин, и Бодлер, и Гамсун. А ведь, если вдуматься, мысль эта чисто немецкая по своей сути. Не английская, не русская, не французская, а чисто немецкая. Именно у немцев, в их многочисленных "германиях" стояли великие университеты, где бурлила великая мысль, великая литература, до которой бюргерам с их пивом, сосисками, кислой капустой и тёплой фрау в постели не было ни малейшего дела. Во Франции, в Англии, в России и Америке всё было по другому. А знаменитые немцы остро чувствовали, что не имеют никакого касательства к людям страны, в которой живут, и прописали этот диагноз всей Европе, которая ничем подобным никогда не болела. Великий разрыв в культуре переживали только немцы. Немецкие интеллектуалы, гении имели косвенное отношение к своему народу. Верноподанный, Франц Биберкопф, Иоганн Будденброк - карикатуры на народ, которые их создатели знать не желали.
Это очень хорошо понимала послевоенная литература обеих Германий и упрекала довоенное поколение в нежелании говорить с народом. Об этом снял свои лучшие фильмы Фассбиндер.
Однажды я заметил своему отцу, который был великолепным германистом, что, мол, папа, ты же не занимаешься настоящей Германией. Ты занимаешься Гете, Новалисом, Жан Полем, но не тем, что есть Германия. На что мне папа сказал:
- То, что ты, Андрюша, имеешь в виду, говоря "Германия", меня вообще не интересует.