Про курьёзные случаи и удивительные совпадения порой говорят, мол, напиши мы о таком в книге, все бы сказали: «Фуу, нельзя до такой степени всё за уши притягивать, такого просто не бывает». Жизнь, конечно, бессовестней литературы (с), чо уж.

Если верить Бахтину, это всё потому, что жизнь хаотична, непредсказуема и открыта, смыслы в ней рассеяны, художественный же мир отличается цельностью и «сгущением смысла», он завершён и упорядочен автором, обладает эстетической устойчивостью. Ну да, ну да, читатель не обязан отыскивать эти смыслы и — как в страшном сне про училку литературы —формулировать, что же там хотел сказать автор, но сам-то автор должен знать, о чём он говорит, какую историю рассказывает, чем она закончится и почему, иначе никакой эстетики, одна — pardon my French — проза жизни.

Литература только опирается на реальность, отталкивается от неё, а не является ею (один там кэп только что продефилировал тут в обнимку с Аристотелем и Платоном). По Компаньону, художественный мир реальности совозможен, и читатели включаются в игру, считая выдуманный мир настоящим, пока читают книгу и пока герой не начнёт там рисовать квадратные круги.

Однако есть категория читателей, которые отчего-то воспринимают мимесис буквально, требуют, чтобы в этой игре всё было прям точно как в жизни (или как в достоверном научном эксперименте), и готовы объявить квадратным любой недостаточно ровненько нарисованный круг.

Другая категория читателей ничего не требует и признаёт кругами и квадраты, и треугольники: написанное в художественной книге влёгкую экстраполируется на реальную жизнь as is, даже если автор сделал фантастическое допущение, даже если автор решил поиграть в метафоры, даже если автор просто потроллил своих современников, you name it. Но прилетает за такую вот экстраполяцию часто не читателям, а именно автору: ну а «чо он такие картинки показывает?»™ в самом деле.

Барт в своё время немного погорячился, объявив автора бесповоротно мёртвым, однако читательская рецепция — это всегда маленькая смерть. Как только книга опубликована, автор теряет власть над текстом: каждый увидит в нём что-то своё, где-то совпадая с авторской задумкой, где-то добираясь до подтекста (и, чем чёрт не шутит, до тёмных вод авторского под- и бессознательного), где-то вчитывая свои собственные смыслы. Любые попытки писателей объясниться постфактум — скользкая дорожка (Роулинг, например, упала на ней не раз), и горизонты ожидания автора и читателей от этого редко становятся ближе.

Что меня огорчает, наверное, так это когда на художественную литературу навешивают ответственность за всё на свете: и за то, что она «ничему не учит»™, и за то, что учит не тому или вовсе плохому, и за то, что она слишком уж перегружена реализЬмом или наоборот абсолютно не веристична и вообще в книжках «всё про неправду написано»(с).

Я стою на том, что художественная литература сама по себе никому ничего не должна и существует в нашем мире исключительно для фана: и авторов, и читателей. Да, «Человек без свойств», например, — тоже развлекательная литература, просто не всем по душе такие развлечения, ну. Да, размышления о судьбах мира, человеческой природе (добре и зле, ёпта) и всякие поиски правды и смысла — это тоже развлечение, нет разве? Да, из книг можно вычитать всякое и пойти творить дичь или наоборот преисполниться: но все эти бури в нас самих (с), литература тут — катализатор, только вот реакция не всегда предсказуема (проклятый «фабулизм жизни»!). Ну штош, теория рецепции, всё спишет.