Пока искала вчера стихотворение Папуши для публикации, подметила довольно типичный для теперешних времён момент. Когда — pardon my French — прогрессивные медиа (зарубежные, в основном, но и местные тоже) пишут о Папуше, они очень забавно пытаются усидеть на двух стульях (а порой мечутся между ними, как в страшной загадке про пики): ведь из Папуши надо сделать икону фемактивизма, подчеркнув, среди прочего, как угнетали её «отсталые патриархальные цыгане», но совсем резко о Папушином таборе высказываться нельзя — статьи «о культуре рома» тоже неплохо спонсируются. Ну и отдельная тема, как все боятся ненароком использовать слово «цыган» и его производные (а факапы случаются, если возьмёшь да процитируешь Юлиана Тувима, например). Ангелике Кужьняк, автору беллетризованной биографии Папуши, не раз и не два приходилось объяснять в интервью, что она в курсе про их драгоценную политкорректность, но вот незадача: Папуша сама, когда говорила по-польски, называла себя цыганкой. Ой, как неловко-то, да?

Неловко, по-моему, называть Папушу «ромской поэткой» и сосредоточивать статьи о ней на тяготах её жизни, а не на её поэзии. Это как не видеть леса за деревьями — того самого леса, о котором Папуша писала так трепетно и хорошо.
Осложняло ли её жизнь то, что она была таборной цыганкой? Да.
Осложняло ли её жизнь то, что она была несчастна в браке? Да.
Осложняло ли её жизнь то, что она жила в Польше во время Второй мировой? Да.
Осложнил ли её жизнь Ежи Фицовский закон об оседлости? Да.
Осложняло ли её жизнь то, что она была поэтом? Безусловно.

Но ведь именно поэтический дар и выделяет Папушу, именно потому о ней — а не о любой другой цыганке из её кумпании – продолжают писать в прогрессивных (и, по счастью, не очень) медиа.

Писала Папуша на цыганском, писала себе и писала, пока не узнал об этом поэт и энтузиаст Ежи Фицовский, который не только перевёл её стихи на польский, но и притащил их Тувиму, и всё заверте… Фицовский, конечно, ей знатно подсуропил, но благодаря ему, собственно, мы и знаем о Папуше и благодаря ему же сохранились многие её стихи, ведь во время срыва и болезни Папуша в отчаянии сожгла более трёхсот своих стихов (настоящий Поэт, ну). Вот одна из причин, почему многие переводы на разные языки сделаны уже с переводов Фицовского (и даже книжки-билингвы выходят, где в качестве оригинала идут тексты на польском). Вторая: не так уж много находится переводчиков с цыганского. В России сейчас делает подстрочники Илона Махотина, и некоторые переводы на русский — это их художественная обработка. Вот об эту обработку я вчера и споткнулась не раз.

Поэзию Папуши можно, наверное, отнести к наивному искусству, которое однако по силе воздействия порой не уступает академическому. Средств минимум, никаких тебе прихотливых красивостей и сложных слов. Цыганский язык сам по себе по-древнему строг и скуп, тем ценнее те выразительные средства, которые находят те, кто пишет на нём, как находила их Папуша — вынимала, видимо, откуда-то из сердца или, как говорила она сама, училась этому у леса. Эта простота из тех времён, когда мир ещё был юн, а слова — свежи.
Русский же язык, как известно, «велик и могуч», и переводчикам непременно хочется затащить всю эту могучесть в лёгкие, как стрекозиные крылья, стихи Папуши. И вот уже лирический герой не просто «понимает звёзды», а «постигает их суть», вот уже сыпятся на читателя «злато», «яхонты» и прочая «краса», всюду расцветают эпитеты, которых в оригинале совсем мало, а то и вовсе нет, а в переводе — и тебе, пожалуйста, «царственный», и «благоуханный», и целый ворох прилагательных попроще. В переводах появляется и образность, которой у Папуши нет (то же «журавлиное небо» в стихотворении выше), и иногда переводчик этой собственной метафорикой так увлекается, что пишет уже вообще что-то своё по мотивам, и Папушин крохотный верлибр оказывается несколько громоздок и, как называл это Евгений Замятин, «беспросветно анапестирован».

Впрочем, русские переводы Папуши в любом случае заслуживают прочтения, и не только 8 апреля, но и в любой другой день, как любая настоящая поэзия.