Изобилие книг в моих шкафах и в целом мире радует и печалит меня одновременно. Я, конечно, как Борхес, представляю «рай своего рода библиотекой», но ведь туда ещё попасть надо хочется и тут успеть побольше прекрасного прочесть.

Веркин в «Сороке на виселице» пишет о фрустрации не только читателей, но и писателей:

…землян якобы угнетает наличие огромного количество непрочитанных книг, им нелегко принять тот факт, что сокровищница накопленных за тысячелетия ценностей является, по сути, мёртвой, так как не может быть освоена физически.
Это знание опосредованно приводит к застою в философии, социологии и литературе — современные художники и мыслители заранее испытывают муки совести оттого, что их возможные творения оставят невостребованными шедевры прошлого, отодвинут их в очереди на восприятие, художники отказываются от создания новых произведений, осознанно принимают печать безмолвия.

Странно однако, почему эти писатели думают, что именно новое оставляет старое под спудом. Я б переживала, зачем писать ещё что-то, где гарантии, что до твоего опуса кто-то вообще доберётся, когда на свете уже столько чудесных книг, проверенных временем. Есть, впрочем, и филологическое утешеньице: у произведения ведь существует не только адресат, но и нададресат, некто третий в паре автор/читатель — хоть просвещённые потомки (которые непременно поймут и оценят), хоть парочка литературоведов (которым понадобятся актуальность и новизна), а может, и вовсе Бог (в самом широком и разнообразном смысле). И не стоит тут вспоминать велимудрое изречение Макса Фрая, мол, «Вечность не умеет читать», всё она умеет и небось тоже фрустрируется из-за бесконечного списка чтения, как и мы.