theoria naturans | теория творящая

📊 Channel Analysis Results by @ScratchAuthorEgoBot

🎯 Channel: @theoryimpossible

🔥 Roast Analysis:

Марк — это эталонный персонаж из мемов про «грустного интеллектуала из Вышки», который не может заказать кофе, не вспомнив о теории социального обмена Бурдье. Его канал — это место, где «стыд и застенчивость» встречаются с таким мощным неймдроппингом, что за именами Латура, Шмитта и Агамбена иногда не видно самого автора. Марк, мы поняли, что ты прочитал всю библиотеку ЕУСПб, но можно ли хоть один пост про банкротство написать так, чтобы читатель не чувствовал себя «невежественным учеником» на приеме у Рансьера?

Его главная внутренняя драма — это столкновение великих идей с суровой реальностью петербургского колледжа. Он шел туда как мессия «радикально-демократического образования», а столкнулся с тем, что студенты просто не хотят читать. И какая же была реакция? Правильно, написать пост о том, что текст — это «иерархизирующее явление». Классический Марк: если реальность не совпадает с теорией, мы просто подберем теорию посложнее, чтобы оправдать провал. «Я не смог их научить» превращается в «произошло выпадение человека из юридических категорий». Гениально!

Особого внимания заслуживает его манера общения в стиле «дорогой брат и отец Ваня Баранов». Это звучит как нечто среднее между православным приходом и элитарным масонским ложем для тех, кто понимает разницу между «решением» и «Решением» с большой буквы. Марк искренне страдает от «бессилия мысли», сидя в Тбилиси и копаясь в старых книгах, но при этом находит силы писать статьи для энциклопедий, которые «на последнем издыхании». Это ли не метафора всей его деятельности? Профессиональное спасание того, что уже мертво, с помощью слов, которые никто не понимает.

Марк критикует государство за «идолопоклонство» и «создание смертного бога», но сам при этом воздвигает алтари Гегелю и Макинтайру. Он боится бюрократии, называя её «оккультной техникой», но при этом сам является мастером производства «свитков с печатями» в виде бесконечных тезисов и рецензий. Марк, твои «юридические очки» явно имеют розовый фильтр цвета академической меланхолии. Может, пора признать, что иногда «справедливость» — это просто когда тебе вовремя принесли хачапури, а не «абстрактный принцип юридической системы»? Впрочем, мы всё равно подпишемся, ведь кто еще объяснит нам, почему мы все — просто тени в «междуцарствии» твоего интеллектуального таймлайна.

Всё так

Левиафан шагает по миру

На русском языке Магун описывал теорию государства в статье для Логоса и своей книге «Демократия, или Демон и гегемон» в серии Азбука понятий. Сам термин «государство» используется автором для описания институциональной структуры политического сообщества, для которого характерна иерархия и подчинение. При этом, государство будучи Единым, все же внутри себя остается расколотым, поскольку в нем с неизбежностью образуются различные фракции, группировки, партии и проч. В связи с этим становится важным введение диалектического аспекта в конституцию государства, и именно поэтому оно получает название «левого авторитарного социал-демократического государства» (ЛАСДГ). Эта диалектика должна проявляться в том, что государство для сохранения демократического элемента вынуждено провоцировать постоянное политическое участие граждан, чего, по мнению Магуна, возможно достичь лишь сильным авторитарным элементом. Более подробное описание концепции можно почитать у Александра Замятина.

В главе книги Civitas Paradoxa or a Dialectical Theory of State Магун повторяет и развивает идеи из статьи, при этом делая выход на международный уровень. Развивая внутренний диалектический аспект государства Магун предлагает следующую схему:

1) государство самоограничивает себя с тем, чтобы наделить протестную группу правами;
2) протестная группа восстает против государства, вводится чрезвычайное положение;
3) государство возвращает себе власть, но только для того, чтобы ограничить власть восставших с целью уравнения субъективностей.

В результате происходит не восстановление предыдущего порядка, но отрицание отрицания.

Переходя к международному аспекту и отталкиваясь от Лейбница, который указал, что каждая субъективность стремится утвердить свое доминирование, Магун пишет, что нет никаких причин полагать, что государства не хотят сделать то же самое. Сегодня именно эту ситуацию и можно наблюдать, когда наиболее сильные суверены пытаются утвердить свое господство над всеми остальными. Но Магун видит в этом движении не обязательно деструктивный элемент, но, напротив, возможность утверждения Civitas Maxima, мирового государства, о котором в XVIII в. писал Христиан Вольф. Это будет, однако, возможно при соблюдении двух условий: во-первых, все субъективности признают и уважают международное право; во-вторых, на международном уровне признаются абсолютно все субъективности, в т.ч. автономные группы, международные негосударственные организации и пр., а не только государства. При этом признается неравенство и иерархия этих субъективностей. Однако общим является их стремление к самоутверждению. Это важно, поскольку признание неравенства снимает цинизм равноправия и открывает возможность поиска реальных инструментов достижения мира.

На международном уровне также сохраняется диалектический элемент, который позволяет субъектам международных отношений участвовать в конфликтах и вести более соревновательную политику на уровне ООН. Как и в случае с национальным государством, такое устройство должно приводить к постоянному обновлению порядка, не давая той или иной субъективности занять полностью доминирующее положение.

Сегодня, к сожалению, движения к мировому государству не наблюдается, и вряд ли новая субъективность в виде Совета Мира является предвестником государства будущего. Да и непонятным остается то, как принудить всех уважать и признавать международное право. Концепция Магуна, как я понимаю, по сути перекладывает внутреннее устройство ЛАСДГ вовне. Но является ли это действительным диалектическим ходом? Возможно, что переход к мировому государству будет возможен только после преодоления государств национальных или, напротив, нас должно ждать не мировое государство, но нечто иное.

Закончу цитатой Бибихина, которую также приводил в рецензии:

«Если весь мир станет одним государством, этого соревнования уже не будет, и придется бояться, что, если
всемирное государство пойдет путем неправа, не будет реальной силы для его исправления».
Бибихин В.В. Введение в философию права. М., 2005. С. 35.

Товарищ сообщил об упоминании моей рецензии из уже далекого 21 года в новой книге Александра Филиппова. Книжку пока не успел даже приобрести, но ссылка стала приятным напоминанием о прошедшем времени.

Я только входил в академическую среду, будучи студентом юрфака попал стажером в ЦФС, ездил в Москву на семинары, хлопал глазами и силился понять социологическую теорию. В том же году было выступление на последних Путях России, посвященных биополитике и солидарности. Хорошее было время, несмотря на уже приближавшуюся тьму.

Напоминание о рецензии, помимо прочего, хороший повод, чтобы предварить рассказ о выступлении Артемия Магуна про диалектическую теорию права, изложением его диалектической теории государства. Рецензия была на книжку The Future of The State: Philosophy and Politics под редакцией Магуна, которая и сегодня остается актуальной в контексте продолжающейся фортификации государств.

См. следующий пост.

Изображение: Михаил Куренков в метро

Лумана все уже читали, а про Люмана слышали?

Зорькин В.Д. Позитивистская теория права в России. М., 1978. С. 177.

В процессе поиска литературы по теме банкротства и его нормативных политико-правовых оснований наткнулся на мужчину David Gray Carlson, который написал учебник о банкротстве и опубликовал комментарий к (!) логике Гегеля. У него там ещё несколько любопытных статей, как по банкротству, так и философии права. Работы пока не читал, но широта эрудиции — мое почтение. К такому стремлюсь.

При этом сложно представить такого человека в нашей академии. Скорее всего, его бы из-за широты охвата обвинили в недостаточной глубине как юристы, так и философы.

George Grosz, Windblown Man, фрагмент из Interregnum Portfolio, 1936

Покидая междуцарствие

Отдаем долги в уходящем году и наконец выкладываем записи выступлений нашей с товарищами (Ваней Барановым, Димой Никитиным, Никитой Боркуновым, Ваней Наумовым и Мишей Куренковым) секции на Векторах 2025 года. Секция была посвящена interregnum в политической философии, истории и социальных науках. Темы докладов имели широкий спектр вопросов от конституционной учредительной власти, утопического мышления и агонального субъекта до политической теологии, немецкого карнавала и национальных мучеников. К сожалению, техника не пощадила и подло уничтожила доклады Саши Ивановой, Славы Кондурова и Александра Филиппова, противясь приходу нового мира. Но все остальные уцелели и мы приглашаем вас посмотреть их!

По сравнению с 2024 годом секция получилась значительно масштабней. Это было видно и по количеству докладов, и по уровню заявок (лестно, когда заявки подают кандидаты наук!), и по количеству слушателей. Было очень трудно отбирать участников и выделять каких-то конкретных спикеров. Поэтому решили сделать всех выступающих «ключевыми» докладчиками.

Для меня важными были доклады Серджио Вердуго и Артемия Магуна. Первый был посвящен необходимости отказа от классической теории учредительной власти, а второй диалектической теории права. Про оба надо бы написать отдельные посты, как будет время.

Несмотря на академичность докладов и сложность проблематик, тема секции, если опираться на количественные данные, попала в нерв. Надеюсь, что мы все же хоть чуточку, но приблизили рождение нового мира.

В общем, подписывайтесь, смотрите, и увидимся на Векторах 2026 ;)

p.s. В комментариях выложу наши программы за 2024 и 2025 гг., которые делала Лера Плющ. Такую красоту нужно показывать.

Во многом Марк прав! В том смысле, что целостному индивиду право не нужно, если он взят как изолированный, предстоящий исключительно пред Господом. Я, собственно, не имел ввиду в посте, что Мирандола так обосновывает правовой статус или необходимость права, я лишь сказал, что его мысль была соответствующим образом освоена и присвоена.
Равно как и проблема человека - это не совсем проблема права. А вот господствующий образ человека- вполне.

Ко дню прав человека вынесу свои рассуждения из комментариев под постом Славы Кондурова, в котором он обнаруживает истоки прав человека в цитате Мирандолы. Точнее, в цитате оказывается идея человека с его абсолютной негативной свободой. Именно эта идея человека, по мнению Славы, стоит за современной доктриной прав человека.

Я трактую отрывок иначе. Если Слава видит в нем начала прав человека, то мне же, напротив, кажется, что он созвучен с тем, что о праве писала Симона Вейль: христианству важна справедливость, а право изобретение языческого Рима, используемое для посягательства на личность. Позиция, как кажется, созвучная с Мирандолой, который порывает с идеей любой обусловленности человека, кроме его принадлежности к роду людскому (и наличием воли). Такому божественному человеку, как мне кажется, право в принципе не нужно. Все же право, как регулятор, следствие людской греховности. Хотя мы знаем, что и ангелы иногда нуждается в правилах.

В чем же тогда проблема с правами человека? Меня тут беспокоит и интересует то, насколько антропологический вопрос в отношении права был решен и может быть решен вообще. С тем, что мы все человеки, никто не спорит, но когда заходит речь о правах, тут уже возникает несогласие. Судья КС в отставке Гадис Гаджиев пишет, что гений римских юристов заключался в производстве концепта persona — юридического человека, чье рождение отличалось от рождения человека физического. Этими персонами мы и являемся.

Оттого, как кажется, второй составляющей «прав человека» — человеком — и занимаются реже. Человек попросту не является правовой категорией. Условно, мы можем говорить о правах через антропологические категории, но невозможно говорить о человеке через юридические понятия, поскольку они сразу облекают субъекта в одежды гражданства, должника, кредитора и прочих субъектов правоотношений, в которых собственно человек теряется.

Это, конечно, логика Агамбена, которая сегодня утратила какой-либо критический потенциал. Однако это выпадение человека, как существа, из юридических категорий поднимает перед правом вновь насущный сегодня вопрос универсальности. Универсальности на самом деле религиозной, учитывая влияние неотомизма на создание Декларации прав человека, в частности, Жака Маритена.

Вопрос в том, может ли эта универсальность быть передана праву в полной мере?

👆👆
Оффтоп, но не совсем. В силу трудовой деятельности иногда буду публиковать вещи, связанные с практической юриспруденцией. Тем не мене буду стараться смешивать их с общей философско-правовой проблематикой и какими-то фундаментальными вещами.

Так, к примеру, дал комментарий РБК про новый для российского банкротного права институт судебного преодоления, или cram-down. Это когда суд вместо реализации, то есть продажи имущества должника и его последующей ликвидации, если мы говорим о юридических лицах, принимает решение об утверждении реструктуризации бизнеса с целью сохранения лица как хозяйствующего субъекта.

Статья под пейволлом, и в нее не вошла главная, как мне кажется, часть комментария, а именно конституционно-правовая проблематика этого вопроса. Исторически отечественное банкротство носило прокредиторский характер, где решающее слово и контроль за процедурой оставались за кредиторами. Теперь же практика может сдвинуться как в сторону большего паритета, так и в сторону абсолютной продолжниковой направленности.

Что вызывает опасение у многих юристов с прокредиторскими настроениями, это размытые критерии для определения условий возможности осуществления судебного преодоления, а также добавление социального элемента в судебную оценку. Помимо экономических критериев ВС отметил социальные гарантии, такие как сохранение жилья, трудового коллектива или социальной значимости производства должника. Например, производство лекарства или его компонентов.

Добавление этого сложного с точки зрения взвешивания интересов социального аспекта с неизбежностью приведет к фундаментальным конституционно-правовым вопросам соотношения принципов рыночной экономики и социального государства, гарантией прав сотрудников должника и целых групп населения, зависящих от его производства, и защитой имущественных интересов кредиторов, наконец, вопроса о том, насколько широким может быть судебное усмотрение. Здесь свое слово еще выскажет Конституционный суд.

Но помимо практической проблемы такой подход ставит более общие вопросы о нормативных основаниях института банкротства и его роли в современных экономике и обществе. Об этом, как кажется, у нас говорят мало. Как минимум на уровне публикаций.

Vamos Law Firm — среди экспертов РБК по вопросам банкротства и судебного преодоления

В новом материале РБК партнер и юрист Vamos Law Firm — Михаил Чикунов и Марк Белов — прокомментировали одно из самых заметных направлений современной судебной практики — применение механизма cram down (судебного преодоления) в делах о банкротстве

❤️ Этот инструмент позволяет суду утверждать план финансового оздоровления должника, даже если большинство кредиторов выступают против, — фактически преодолевая их волю ради восстановления платежеспособности бизнеса или гражданина

В материале РБК:
— как Верховный суд сформулировал критерии применения механизма cram down;
— почему суды теперь активнее применяют реабилитационные процедуры;
— в каких случаях интересы кредиторов могут быть ограничены ради сохранения компании

👍 В комментарии наша команда отметила, что институт cram down отражает сдвиг российского банкротства в сторону реабилитационной модели: теперь банкротство всё чаще воспринимается как возможность восстановления бизнеса, а не просто ликвидации

При этом есть риски чрезмерного применения механизма — отсутствие чётких критериев может привести к перекосу практики в сторону «абсолютной защиты должников»

Новый подход ВС РФ показывает, что суд становится активным участником процедуры банкротства — не только арбитром, но и фактором, влияющим на сохранение бизнеса и рабочих мест

Подробнее — в статье РБК по ссылке

начало

Невежественные учителя, стоящие ученики. ч. 2

То был краткий пересказ двух глав книги. Сейчас же несколько мыслей в связи с прочитанным и двухмесячным опытом преподавания.

Идея Рансьера кажется интуитивно понятной и притягательной. Собственно семинарский формат занятий, когда вы читаете один или несколько текстов, должен приближать эту ситуацию равенства интеллектов. Если преподаватель и участники семинара честны и добросовестны, то обсуждение должно строиться исключительно вокруг прочитанного, без ссылок на факты и знание, находящиеся за пределами текста. Очень часто, однако, это равенство не удается выдержать, поскольку находится один или несколько человек, кто стремится утвердить свое интеллектуальное господство над другими. В моем личном опыте это часто становилось преградой для участия в философских и около-философских дискуссиях. Впрочем, ситуацию интеллектуального паритета как раз должен поддерживать преподаватель, выступающий в роли арбитра.

Пытаясь предоставить ученикам голос, я столкнулся с простым нежеланием говорить. И, к сожалению, книга как материальный интеллект здесь не помогла. Текст сегодня является не только демократизирующим, но одновременно разделяющим, иерархизирующим явлением. Сталкиваясь с семантической сложностью текста, ученики отказываются идти дальше.

Рансьер пишет о том, что учитель должен подчинять не интеллект ученика, но волю, тем самым направляя его к использованию своего интеллекта:

Учитель — это тот, то поддерживает идущего на его пути, на том, где ищет и не перестает искать он один.

Но не должен ли идущий осуществлять движение, чтобы учитель мог его поддерживать? Не может ведь учитель насильственно перемещать ученика с места на место. Ведь тогда это мало чем отличается от обычной практики муштры и заучивания. Ясно, что многое может зависеть от индивидуальной мотивации, но проект Рансьера предполагает, что активность интеллекта содержится в каждом:

Прежде всего «я не могу» означает «я не хочу; зачем мне прилагать усилие?». А также подразумевает: я, конечно, смог бы, ибо я наделен умом, но я рабочий: люди вроде меня этого не могут, мой сосед этого не может.

В отказе от чтения ученики отбрасывают не только возможность демократизации собственного коллектива, но также не желают занимать равную позицию с преподавателем. Должен ли невежественный учитель тогда отказаться от чтения, спустившись на ступень к ученикам? Ждут ли там его?

В качестве другого примера раскрепощения интеллекта Рансьер предлагает импровизацию. В импровизации происходит преодоления себя, ученик вынужден делать или говорить хоть что-то. И действительно, например, в формате импровизационного судебного заседания студенты проявляют куда большую активность и заинтересованность. Игра по истине является важнейшей человеческой деятельностью. Но все же извлечение смыслов для профессии, которая каждодневно связана с текстом, невозможно без книги.

Невежественные учителя, стоящие ученики. ч. 1

Читаю «Невежественного учителя» Жака Рансьера. В книге Рансьер предлагает радикально-демократический проект образовательного процесса, построенного не на системе подчинения ученика учителю, но на совместной деятельности двух и более интеллектов, направленной на взаимное раскрепощение и научение.

В центре критики Рансьера стандартный подход к обучению, основанный на диалектике раба и господина, где в роли первого выступает ученик, а место второго занимает учитель. Ученик не может ничего понять без помощи учителя, поскольку предстоящее знание окутывается завесой тайны и неведения, которую только учитель способен приподнять. Интеллект здесь, т.е. способность познания, делится надвое: на низший и высший. Низший интеллект ученика способен лишь на восприятие, тогда как высший интеллект педагога, пользуясь разумом, направляет процесс познания к истине.

Этот способ обучения получает имя «оболванивания», поскольку интеллект ученика привязывается к интеллекту учителя, заставляя обучающегося признать, что он не способен самостоятельно понять что-либо. На самом же деле, убежден Рансьер, универсальная человеческая способность к познанию, которая не зависит ни от каких факторов, кроме принадлежности к человеческому роду, позволяет обучаться без иерархии интеллекта с куда более позитивными результатами.

Так, используя в качестве основного примера педагогический опыт Жозефа Жакото, Рансьер показывает, что учитель не должен провозглашать свое превосходство над учеником, но, напротив, преподавателю следует признать свое невежество. Невежество не в незнании, но в том, как это знание получать. Здесь на помощь приходит книга, как образ материального интеллекта. Книга это артефакт демократизирующий процесс познания, поскольку «омертвевшая» в ней мысль позволяет каждому обратиться к знанию без интеллектуальных уловок со стороны учителя. Даже не знающий грамоты может путем сопоставления символов, образов и жизненного опыта мало по малу чему-то научиться.

продолжение

И иллюстрация привязки прав человека к гражданству в фильме Уэса Андерсона.

Финикийская схема, 2025. реж. Уэс Андерсон

Сэмюэл Мойн в книге «Последняя утопия: права человека в истории» эту логику возникновения прав человека переворачивает. Мойн пишет, что в эпоху Гроция и Гоббса на самом деле не государство мыслилось по модели индивида, как принято считать, но естественная природа человека виделась схожей с новой политической реальностью, то есть по модели государства:

Этот индивид, как и государство, не терпел над собой никакой высшей власти. Именно по этой причине, как и в тогдашнем межгосударственном противоборстве, естественные индивиды воображались в состоянии перманентной вражды друг с другом, либо смертельной, либо регулируемой. Никакие универсальные нормы для таких индивидов не действовали; в списке моральных заповедей, которые мог бы признать каждый человек, как утверждали Гроций и Гоббс, оказывалась только одна: право человека на самосохранение.

Главный тезис Мойна в том, что права человека, которые сегодня видятся нам универсальными, изначально явились инструментом размежевания и разделения единой христианской Европы на суверенные национальные государства. Использование ius, означавшего до этого естественный и единый божественный закон, в целях определения естественного права перехватывало риторику универсальности, помещая ее в ограниченную границами государства Нового времени территорию. В этой ситуации вплоть до послевоенного периода второй мировой права человека являлись не самоценностью, но отсылали к возникавшему пространству гражданственности и социальной целостности конкретного политического сообщества.

Т.е. государство действительно являлось бенефициаром прав, но не потому, что ему их отчуждали. Скорее, дарование прав и борьба за права были необходимым условием утверждения государства в новой структуре международных отношений. И даже значимость революций в США и во Франции, как пишет Мойн,

одновременно состояла и в отрицании самой возможности таких доктрин прав человека, которые явил ХX век, и в подготовке почвы для них.

Короче говоря, цель книжки Мойна в том, чтобы показать критическую генеалогию возникновения современной доктрины прав человека и подчеркнуть, что, несмотря на развитие идей космополитизма и «морали земного шара» , права человека сегодня по прежнему не вырвались из клетки государства.

Должники и негодные приставы

Юридические каналы вчера отметили 10 лет положениям закона о банкротстве граждан.

А вот как описывает взаимоотношения должников и приставов (бейлифов) в Англии 18 в. историк Эдвард Томпсон:

Но должники были лучше организованы, а бейлифы более жестоки. Последние жили в отношениях непосредственного симбиоза с лондонским криминальным сообществом; под прикрытием своих служебных обязанностей они, как считалось, занимались вооруженным грабежом и шантажом. Презрительно прозванный «негодным приставом» бейлиф имел полномочия на короткое время удерживать должников как заключенных у себя в доме, где их выжимали как губку: раз попавшего туда человека (был ли он должником в действительности или нет) запугивали и вытягивали все деньги, сколько их было у него самого или у его друзей.

<...>

Если бейлиф или его агент-информатор был достаточно неразумен, чтобы зайти в Монетный двор (или его хватали и затаскивали внутрь), то он подвергался одному из ряда ритуальных наказаний: «судьи» в капюшонах судили его, а затем приговаривали к порке, или заставляли произносить богохульства, есть отбросы, пить страшно соленую воду], или присуждали к «накачиванию». «Накачивание», когда голову наказуемого подставляли под уличный насос, могло быть расширено до многократного погружения в зловонную канализацию, пока наконец перепачканную жертву не заставляли поцеловать кирпич, обмазанный человеческими экскрементами, и сказать:

Я негодяй, и негодяй по натуре...


Интересно, сколько должников сегодня хотели бы сделать то же самое со своими финансовыми управляющими?

Томпсон Э. Виги и охотники: происхождение Черного акта 1723 года. М.: Новое литературное обозрение, 2025.